«Мы практикуем Обиа ради добра. Восемьдесят лет назад все великие последователи Обиа собрались вместе и согласились запретить человеческие жертвоприношения.
Эти убийства — это нечто ужасное… зло».
«Ты мне всё рассказал?»
«Да. Они сели в машины и уехали».
«Сколько машин?»
"Два."
Я подхожу к кровати и ложусь рядом с ней. Провожу рукой по её густым волнистым волосам. Глажу её плечо.
Альбертина уткнулась лицом в подушку. Когда она подняла взгляд, на её лице отразилась мука. «Брид, ты должен покинуть Новый Орлеан».
«Я не могу. Мне нужно найти сестру моего друга».
Она ласкает моё лицо и притягивает к себе. «Когда я провожу церемонию, в меня входят боги. Они показывают мне вещи».
Я помню барабанный бой, песнопения. Неистовый танец Альбертины, её обтягивающую сорочку, облегающую линии и изгибы тела. Пот, стекающий по её ногам, оргазмическую дрожь, закатившиеся глаза.
«Что именно?»
«Смерть. Если останешься, тебя убьют».
МНЕ ПРИХОДИТ СОН. Он всегда один и тот же.
Крики не прекращаются.
Пронзительные крики агонии и ужаса.
Деревня находится на юге Афганистана. К востоку, конечно, горы, но возвышенность в основном состоит из предгорий. Ориентироваться здесь гораздо сложнее, чем в горной местности на севере. Это страна мака, где выращивают основную сельскохозяйственную культуру Афганистана. Моя группа «Дельта» базируется на аэродроме ВВС Афганистана в Кандагаре.
На днях двоих наших задержали. Их держат в деревне, контролируемой Талибаном. Лейтенант Кёниг приказал мне и моему наблюдателю проникнуть туда и найти пленных. Оценить шансы на спасение.
Мы с Тарбаком — квалифицированные снайперы. Мы регулярно меняемся обязанностями. Сегодня моя очередь стрелять. Наши правила ведения боя запрещают открывать огонь, если только это не даёт разумной вероятности отступления.
Мы все знаем, что шансы на спасение невелики. Спасательная группа может использовать бронетехнику или с воздуха. Вероятно, и то, и другое. Талибан будет ждать. В худшем случае пленных убьют немедленно, спасательная группа понесёт тяжёлые потери, и гибель мирных жителей неизбежна. Ещё больше наших людей могут попасть в плен.
Нас было двое: я со снайперской винтовкой М24 и мой наблюдатель с М4 для обеспечения безопасности. Мы знаем, какие будут последствия, если нас поймают. Я намерен покончить с собой, прежде чем допущу этого.
Поднимаемся на невысокий холм в восьмистах ярдах от деревни. Обустраиваем огневую позицию.
Вот тогда мы и слышим крики.
«Какого хрена они делают?» — спрашивает Мо Тарбак.
Я молчу. Поставлю свою М24 на сошки, достану мешок с фасолью и засуну его под носок приклада. М24 — это модифицированный патрон .308 Remington 700.
С тяжёлым стволом. Классическая охотничья винтовка, одно из самых точных снайперских орудий. Моей первой винтовкой, когда мне было двенадцать, была Remington 700.
Тарбек ложится за зрительную трубу и достаёт снаряжение: лазерный дальномер, анемометр «Кестрел», блокнот с данными для стрельбы из М24.
Я осматриваю деревню с трёхкратным увеличением. У нас хороший угол обзора, и я отчётливо вижу площадь. Крики продолжаются, прерываясь паузами, словно мучители растягивают время.
«Я не могу понять, откуда доносятся крики», — говорю я.
Мы готовы отступить, если найдём лучшую огневую позицию. Эта возвышенность хороша. Ближе к деревне я не вижу возвышенностей. Трудно представить себе лучший ракурс.
«Я тоже». Тарбек прищурился в прицел. Он расположился позади меня и чуть правее. Он хочет как можно яснее видеть след моей пули.
На улицах жители деревни занимаются своими делами. Среди них есть и талибы. У каждого мужчины в Афганистане есть винтовка. Будь то АК-47 или старый «Ли Энфилд», подаренный ему дедом. Винтовки — душа афганца.
«Горизонтальная дальность 786», — говорит Тарбак. Он измерил расстояние лазерным дальномером и уклономером. Перепроверил по сетке зрительной трубы. Горизонтальная дальность до цели — это расстояние от стрелка, если измерять его горизонтально. При стрельбе с возвышенности дальность прямой видимости всегда больше горизонтальной. Горизонтальная дальность — это правильная дальность для использования в расчёте на стрельбу.
Винтовка пристреляна на четыреста ярдов. Я кладу руку на барабанчик поправок по вертикали и ввожу поправку.
Тарбак, находясь позади меня, считает щелчки и проверяет мою работу.
Ветер разносит пыль с улиц.
Как удобно.
«Ветер десять, справа налево, полный. Отклонение семь с половиной».
"Заметано."
Я не вношу никаких поправок в башенки. Я знаю поправку на ветер и корректирую прицел на нужную величину. Скорость и направление ветра часто меняются. Я могу двигаться быстрее, внося поправки вручную, а не вручную.
Крики бойни.
Мы лежим так часами. Непрекращающиеся крики продолжаются. Они растянуты во времени, размеренны.
Крик требует энергии. Человек не может кричать во весь голос дольше нескольких минут. Если мучители продолжают свою работу без остановки, их жертва истощается и перестаёт функционировать. Некоторые нервы продолжают проводить болевые импульсы. Другие притупляются. Мучитель не может почувствовать разницу, потому что жертва больше не может издавать звуки.
Афганцы это знают. Их женщины искусны в искусстве пыток.
Они используют ножи и крюки, не торопясь. Делают небольшой надрез, поддевают лоскут кожи и сдирают кожу. Дышат криками жертвы. Пока женщины работают, мужчины наблюдают или стоят на страже. В этом случае в деревне много вооружённых талибов. Они ждут спасения с воздуха.
Тарбек потрясён. «Боже всемогущий», — говорит он. «Как долго это будет продолжаться?»
«Они заставят это длиться часами», — бормочу я.
Крики становятся тише с каждым днём. Жизнь идёт на спад, словно часы останавливаются.
«Вот», — говорит Тарбак.
«Я их вижу».
Две женщины в бурках тащат мужчину из одного из домов. Голая туша сырого, окровавленного мяса. Рот существа открывается, звук не поддаётся описанию. Я вижу белые глаза, белые зубы. Рваная кожа, чёрная от засохшей крови, отслоившаяся от красных скелетных мышц, белых рёбер и розовато-белой брюшной стенки. Прозрачная, с тёмно-фиолетовыми внутренностями. Афганцы ликуют.
Я заставляю себя сдерживать рвоту, смаргиваю пот с глаз.
Запястья мужчины обмотаны верёвками. Этими верёвками его связали в доме. Теперь его волокут на площадь.
Его тело, словно слизняк, оставляет кровавый след в пыли. В прицел я вижу, как мухи роятся повсюду. За полмили я чувствую этот запах.
Третья женщина вытаскивает из дома вторую тушу. Этот мужчина молчит. Они не просто сняли с него кожу. Они разрезали его и использовали…
Крюки, чтобы вытащить его внутренности из живота, пока он был жив. Фиолетовую массу угрей он навалил ему на грудь, чтобы он мог их видеть.
«Господи Иисусе», — выдыхает Тарбек. Он включает микрофон. «Уан-Пять-Факт от Уан-Пять-Браво».
«Вперед, Один-Пять Браво», — раздался голос Кёнига.
«Двух, повторяю, двоих военнопленных затащили на площадь. С них сняли кожу».
«Повтори еще раз: Один-Пять Браво».
«Ты меня слышал». Тарбак отводит взгляд от кошмара. Заставляет себя снова взглянуть на подзорную трубу.
Кёниг принимает решение: «Один-пять Браво, не вступать в бой».
Я делаю свой. «Обновить огневой раствор».
«Ветер десять, справа налево, три четверти», — говорит Тарбак. «Отклоняем шесть».
Я делаю мысленный подсчёт, слегка смещаю задержку. Убираю слабину двухступенчатого спускового крючка.
Интересно, совершаю ли я ошибку? Я знаю, чего бы я хотел, если бы лежал здесь, беспомощный и умирающий.
Кёниг кричит в микрофон: «Брид, не вмешивайся».
Я достигаю момента естественной дыхательной паузы и прерываю кадр.
Туша дёргается. Крики стихают. Как будто воздух замирает неестественно.
Раздаётся крик среди талибов и жителей деревни. Я передергиваю затвор, досылаю патрон в патронник.
Кёниг знает, что я не остановлюсь. «Чёрт тебя побери, Брид».
Огонь .
Одна из женщин, тащащих пленных, падает. Я бью её по центру тела и вижу, как бурка сминается, словно пустой костюм.
Поверните затвор в третий раз.
Огонь .
Голова второй женщины дергается. Крови нет. Взрыв головы сдерживается одеждой.
Сердце бьётся не быстрее, чем когда я начал стрелять. Дыхание медленное и ровное. Ужас настигнет меня позже.
Мужчины указывают на нашу позицию. С расстояния в восемьсот ярдов мы, должно быть, кажемся точками.
«Один-пять факт», — кричит Тарбек, — «требуем немедленного выселения. Мы выдвигаемся в зону высадки».
Огонь .
Мисс . Третья женщина бежит.
Цикл.
Огонь .
Пуля попадает женщине в спину, между плеч. Она падает вперёд и лежит неподвижно.
Я оттягиваю затвор назад. Магазин пуст. Я роюсь в кармане, достаю патрон, заряжаю винтовку вручную.
Талибы стреляют и бегут в нашу сторону.
«Пошли, Брид», — Тарбек упаковывает прицел.
Чтобы убедиться, что второй мужчина мёртв, я прицелился и всадил в него последний патрон. Туча мух взмывает от массы блестящих фиолетовых внутренностей, сваленных ему на грудь. И тут меня охватывает ужас.
Я ПРОСЫПАЮСЬ с криком. Всё тот же сон. Это произошло на самом деле, то, что положило конец моей военной карьере. Я убил этих мужчин и женщин. Их кровь на моих руках. Её никогда не смыть.
«Брид, что случилось?» Альбертина сидит рядом со мной на кровати. Одной рукой она обнимает меня, сжимая моё плечо. Другой рукой она держит меня за руку. «Скажи мне».