Мэтью не успел ответить, как голова Иерусалима повернулась в сторону другой камеры, и взгляд его упал на Рэйчел, которая сидела на скамье, закрыв голову капюшоном, но оставив лицо открытым.
Наступило долгое молчание.
— О да, — произнес наконец Иерусалим. — Я вижу, сколь глубоко в ней озеро греха.
Рэйчел не сказала ни слова, но ответила взглядом на его взгляд.
— Зрите же, как злобно взирает она, — объявил Иерусалим. — Как жарок огнь, жаждущий обратить мое сердце в пепел. Ты радовалась бы, отправив меня лететь в Ад на крыльях вороновых, женщина? Или довольна была бы пронзить мне очи гвоздями и язык разделить надвое? — Она не ответила, но опустила глаза. — Вот! Зрите! Зло, обитающее в ней, дрожит передо мной, и она не может более взирать мне в лицо!
— Вы наполовину правы, — сказала Рэйчел.
— А это колкость? Остроумная ведьма! — Иерусалим прошел мимо решетки Мэтью и остановился перед решетками другой камеры. — Как имя твое?
— Остроумная ведьма, — ответила она. — Вы уже дали мне имя.
— Ее зовут Рэйчел Ховарт, — подсказал из-за спины проповедника Бидвелл. — Не имеет смысла упоминать, что она весьма упорствует.
— Как все они. — Иерусалим просунул длинный тощий палец и обхватил прут решетки. — Как я уже вам говорил, у меня большой опыт с ворожеями. Мне ведомо то зло, что пожирает их сердца и делает черной душу. О да, ведомо. — Он кивнул, внимательно посмотрел на Рэйчел. — Это та, что совершила два смертоубийства? Так это было?
— Да. Первым делом она убила нашего англиканского священника, потом — собственного мужа, — ответил Бидвелл.
— Нет, в этом ты заблуждаешься. Сия ворожея стала невестою Сатаны, когда пролила кровь преподобного. И она же заколдовала посевы полевые и умы граждан?
— Да.
— Предположение, — не мог не сказать Мэтью. — Пока еще не доказанное.
Иерусалим бросил на него пронзительный взгляд:
— Что глаголешь ты?
— Улики еще не собраны окончательно, — сказал Мэтью. — А потому все обвинения против мадам Ховарт считаются недоказанными.
—
Вудворд сумел выговорить: