— О чем вы там, Эдуард? — Бидвелл вернулся в гостиную, проводив Джонстона.

— Ни о чем, сэр, — ответил Уинстон. — Просто размышлял вслух. — Он отвернулся от огня. — Я хотел сказать магистрату, что наша прискорбная погода — еще одно свидетельство направленных против нас козней ведьмы: ведь никогда раньше не было такой сырости.

— Я думаю, Айзек уже имеет понятие обо всех способностях ведьмы Ховарт. Но ведь нам не придется их выносить более дня или двух, Айзек?

Бидвелл ждал ответа, губы его разошлись в трещине улыбки, но глаза были тверже гранита. Вудворд, желая сохранить мир и лечь в кровать без необходимости слушать рев, прошептал:

— Не придется.

Тут же ему стало стыдно, потому что он просто танцевал под дудку Бидвелла. Но сейчас он был так устал и болен, что на все наплевать.

Уинстон вскоре распрощался, и Бидвелл пригласил миссис Неттльз и служанку помочь магистрату подняться к себе. Вудворд, как ни был болен, решительно возразил против попыток служанки его раздеть и настоял, что сам приготовится ко сну. Лишь несколько минут удалось ему полежать под одеялом, как раздался дверной звонок, и вскоре миссис Неттльз постучалась в дверь магистрата, объявив о приходе доктора Шилдса, а вслед за ней вошел сам доктор со своей сумкой снадобий и приспособлений.

На свет появилась чаша для кровопусканий. Горячий ланцет как следует впился в закрывшиеся раны утренней процедуры. Свесив голову за край кровати и слушая, как капает в чашу испорченная кровь, Вудворд смотрел в потолок, где шевелилась тень доктора Шилдса, очерченная желтым светом лампы.

— Бояться нечего, — сказал доктор, массируя пальцами разрезы, чтобы кровь не остановилась. — С этой болезнью мы справимся.

Вудворд закрыл глаза. Ему было холодно. Живот свело судорогой — не от боли, но от мысли о трех ударах плетью, которые вскоре обрушатся на Мэтью. Зато хотя бы после плетей Мэтью будет свободен выйти из этой грязной дыры и, слава Богу, окажется избавлен от воздействий Рэйчел Ховарт.

Кровь продолжала капать. Вудворд ощутил — или ему показалось, — что у него мерзнут руки и ноги. Зато в горле продолжал бушевать огонь.

Он попытался отвлечься мыслью о том, как Мэтью ошибся в своей теории насчет испанского шпиона. Если здесь и есть шпион, то никак не Алан Джонстон. Или по крайней мере Джонстон — не тот вор, который забрал монету Мэтью. Мальчик бывает в своих теориях самоуверен до невыносимости, и вот хорошая возможность напомнить, что ему, как и прочим представителям рода человеческого, свойственно ошибаться.

— Горло, — шепнул он доктору Шилдсу. — Очень больно.