Он остановился на пороге, таращась и ни черта не понимая. Может быть, ему отказали органы чувств, но ни один из них не свидетельствовал о беспорядке. Это открытие завело его внутрь. Он осмотрелся — любопытство проснулось и завладело им полностью.

В доме имелись письменный стол и лежанка, очаг и полка с кухонными принадлежностями. Кресло и рядом с ним стол, на котором стоял фонарь. Около фонаря — полдюжины свечей, завернутых в промасленную бумагу. В ногах лежанки стоял ночной горшок. Две пары грязных башмаков лежали рядышком возле очага, тщательно очищенного от золы. Стоял готовый к работе веник, прислонившись к стене.

И вот это зрелище поразило Мэтью как громом: жилище Линча было образцом аккуратности.

Лежанка застелена туго и без перекосов. На ночном горшке ни пятнышка. Как и на кастрюлях и прочей утвари. На стекле фонаря — ни следов копоти. Пол и стены недавно вымыты, и в доме еще пахнет дегтярным мылом. Мэтью подумал, что с такого пола можно есть, и ни песчинки в рот не попадет. Все было в таком порядке, что Мэтью испугался еще больше, чем хаоса в доме Уинстона, по простой причине: как и Уинстон, крысолов притворяется не тем, кто он есть.

— М-да, — сказал Мэтью, и голос его дрогнул. Он еще раз глянул в сторону города, но, слава Богу, улица Трудолюбия была по-прежнему пуста. Тогда он продолжил осмотр дома, казавшегося помойной ямой снаружи, а внутри — олицетворением… может, лучше всего подойдет слово «контроля над обстановкой»?

Этот контроль доходил до невозможности. Единственным диссонансом были две пары грязных башмаков, и Мэтью подумал, что они входят в рабочую одежду Линча. Решив добавить фунт к пенсу незаконного проникновения, он открыл сундук и нашел в нем одежду — рубашки, бриджи и чулки, все чистые и идеально сложенные.

Возле фонаря и свеч стоял ящичек из слоновой кости. Мэтью открыл его и обнаружил спички и кремень — все спички выровнены в линию, как послушные солдаты. В коробке побольше, занимавшей угол, Мэтью нашел запасы солонины, початки кукурузы, горшок с мукой, бутылку рома и бутылку вина, а также много другой еды. На письменном столе лежала глиняная трубка, аккуратно набитая табаком. Еще имелись чернильница, перо и несколько листов бумаги, готовых для письма. Мэтью выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел вторую чернильницу, пачку бумаги, кожаный бумажник и — чудо из чудес — книгу.

Она была тонкой, но сильно зачитанной и достаточно много поездившей, судя по износу и разрывам переплета. Мэтью бережно открыл ее на титульном листе — который грозился расползтись под пальцами — и получил новую загадку. Хоть и выцветшее, заглавие книги читалось отчетливо: «Жизнь фараона, или О чудесных событиях в Древнем Египте».