Вообще этот «случай» вполне заслуживает квалификации «феномен» и достоин изучения. Но Шендеровича числят по ведомству «сатира и юмор» — как бы второсортному, шутовскому, «серьезной» критики как бы не очень достойному. Между тем, если уж говорить о русской литературе и ее традициях, Шендерович копает весьма богатую и почтенную жилу. Ее разрабатывал Дорошевич, не миновали сатириконцы, там отметились Булгаков, Олеша, не говоря уж о Зощенко.

А феномен в том, что среди, как принято говорить, «литературных учителей» у Виктора Шендеровича, наряду с Дорошевичем и, допустим, Аверченко, нетрудно обнаружить идеолога совершенно иной традиции: Хармса. Парадоксальные «пьесы» Шендеровича широко известны, он уже лет семь читает их с эстрады. Гораздо меньше он известен как серьезный прозаик. И тут мы находим следы уже совсем иной школы (кажется, третьей?). Это школа сдержанного бытописательства, без особых сюжетных и стилистических затей. Руслан Киреев, Георгий Семенов…

На стыке этих разных школ — его лучший, как принято говорить, «юмористический» рассказ «Масон Циперович» и лучшая «серьезная» новелла «Крыса» — жесткий эпизод из чудовищного армейского быта.

То, что один и тот же автор пишет — «В деревне Гадюкино — дожди» и, допустим, цикл абсурдистских миниатюр «Черные ходики», — достойно, по меньшей мере, внимания литературной критики.

Как любой пишущий мальчик, начинал Витя Шендерович, конечно, со стихов. Но своеобразие его творческой психологии проявилось в том, что рано забродившая фельетонная закваска не вытеснила в нем лирического мотива. Здоровый цинизм, который требуется фельетонисту, как шило — сапожнику, трогательным образом сочетается в Вите с самым отъявленным романтизмом, словно ему не сорок с небольшим, а все шестьдесят восемь и молодость прошла под гитару на кухне и в палатке у культового костра.

Я думаю, что в правильном сочетании двух этих качеств и рождается третье, то, что принято называть гражданственностью.

Понятие гражданственности заношено до лохмотьев, и смысл его как бы стерт. В постмодернистском мире говорить о гражданственности как-то даже глуповато или, по меньшей мере, пошло. Но беспафосность литературы (не формальная, на уровне текста, а внутренняя, на уровне задачи) в конечном итоге приводит к отрицательному пафосу, к параличу чувства, к космическому холоду самоценности и самоцельности стиля, к гуманитарной смерти. То есть к тому распаду собственно литературы, одареннейшим идеологом которого стал Владимир Сорокин.

Так сложилась профессиональная судьба, что Виктор Шендерович занял в российском литературном процессе маргинальное место. Его острое «чувство повседневности» нуждалось в реализации. И реализовать его можно было только при помощи масс-медиа. Повседневную жизнь с ее проблемами, парадоксами и характерами способно в полной мере охватить и выразить сегодня только телевидение. И как всякий, сделавший телевидение своей профессией, Шендерович стал его заложником. Та же судьба постигла Льва Новоженова, отчасти — Виктора Славкина, в некоторой степени — Игоря Иртеньева. Читающая публика знает Шендеровича-телезвезду. Оно, может, и неплохо. Но специфика телевидения — это также и специфическая шкала ценностей. Из всего творческого спектра писателя Шендеровича телевидением востребуется и оценено только его остроумие.