Мешая карты, покуривая и беседуя с противниками, Олоне краем глаза наблюдал за манипуляциями сеньора Мастрильо: он уже не раз видел, хотя не подавал вида, как рука этого кабальеро боязливо тянулась к его груде золота и тут же резко отдергивалась, как будто сей «чистюля» испытывал – нет, не угрызения совести, а страх: что, если Олоне и правда приведет свою угрозу в исполнение.

Между тем Олоне следил за ним неотрывно, как кот за мышкой. И вот уже Мастрильо оказался совсем на мели: не успел он бросить на сукно свои последние шесть унций, как в мгновение ока их проиграл!

Тасуя карты, Олоне на миг отвернулся, чтобы попросить Питриана плеснуть ему в стакан, и Мастрильо, улучив мгновение, потянулся рукой к заветному золоту – но тут же взревел от дикой боли.

Быстрый, как молния, Олоне пригвоздил к столу его руку с пригоршней золота.

– Я же предупреждал, – холодно сказал он.

– Goddam![76] Чертов ублюдок! By God! – завопил Мастрильо, напрочь позабыв от гнева и ярости свою роль и пытаясь схватиться за рукоятку кинжала, чтобы выдернуть его из руки.

Олоне удерживал кинжал крепко.

– А это еще что такое? – воскликнул флибустьер с блестяще разыгранным изумлением. – И кто же это тут у нас? Англичанин! Безбожник гринго! Избави бог! Сеньоры, да этот тип – лазутчик ладронов! Как он к нам затесался?

Очевидцев происшедшего охватило сильнейшее смятение. Эль Гато-Монтес не знал, что и сказать. Действительно, его товарищ выдал сам себя. Теперь будоражило всю залу, куда набилась тьма народа, привлеченного звоном золота и захватывающей игрой.

Питриан с холодной невозмутимостью рассовал по своим карманам золото, сваленное в кучу перед Олоне, потому как не знал, чем все может закончиться, и решил осторожности ради спрятать выигрыш подальше от алчущих взглядов зрителей.

Меж тем кровь потоком хлестала из раны презренного негодяя, корчившегося в ужасных муках, ибо боль его была нестерпима. К тому же он видел, что публика была явно настроена против него: все это скопище висельников, которые не отступили бы ни перед каким преступлением, прониклось суеверным страхом перед вероотступником и невольно пятилось от него.

Эль Гато-Монтес счел уместным вмешаться. Дело осложнилось не на шутку – он и сам мог вот-вот оказаться в опасности.

– Сеньор кабальеро, – обратился он к Олоне, – я вдвойне признателен вам за то, что вы разоблачили этого мерзавца. Во-первых, потому, что он совершил гнусную кражу, а вдобавок вы вывели его на чистую воду. Все мы здесь люди почтенные и не допустим, чтобы такой вот embustero[77] избежал кары, которую заслужил по справедливости. Вытаскивайте кинжал, сеньор. Клянусь именем всех присутствующих кабальеро, как только мы выйдем отсюда, этот негодяй будет предан правосудию, которое настоятельно его требует.