— Любовью? — подсказала она и рассмеялась милым, легким смешком, от которого перевернулось в нем сердце. — Любовь не грех. То добродетель, обращающая дурное в хорошее, а хорошее в лучшее. Разве ты не слышал трубадуров?

Гильом только теперь заметил, что уже держит в ладонях ее прекрасное лицо.

— Песни есть песни. Наши обеты даны были не в балладе, а в жизни. Не извращай моих слов. — Он набрал в грудь побольше воздуха. — Я говорю, что мы не должны больше встречаться.

Она замерла в его ладонях, прошептала:

— Ты больше не любишь меня, мессире?

Густые волосы упали ей на лицо, скрыв ее от глаз Гильома.

— Не надо, — сказал он уже не так твердо.

— Чем я могу доказать тебе свою любовь? — шептала она так тихо, так безнадежно, что он едва слышал ее слова. — Если ты недоволен мною, мессире, тогда скажи…

Он переплел ее пальцы со своими.

— Ты ни в чем не виновата. Ты прекрасна, Ориана, ты… — Он умолк, не находя больше слов.

Пряжка на плаще Орианы отстегнулась, упала в траву, мерцающая синяя материя волной стекла к ее ногам. Она казалась такой беззащитной, такой слабой, что ему ничего не оставалось, как сжать ее в своих объятиях.

— Нет, — бормотал он, — я не…

Гильом пытался вызвать в памяти лицо Элэйс, ее прямой взгляд, доверчивую улыбку. Как ни странно для мужчины с его титулом и положением, он верил в святость брачных уз. Он не хотел предавать жену. Сколько раз в первые ночи их брака, глядя, как она мирно спит в тишине их опочивальни, он понимал, что стал — мог стать — лучше, чем был, потому что был любим ею.

Он попытался высвободиться, но в ушах стоял голос Орианы, и к нему примешивались шепотки челяди, болтавшей, каким дураком выставила его Элэйс, отправившись за мужем в Безьер. Гул в ушах разрастался, заглушая звонкий голосок жены. Ее лицо, стоявшее перед глазами, бледнело, таяло. Она уплывала, оставляя его в одиночку бороться с искушением.

— Я тебя обожаю, — шептала Ориана, между тем как ее ладонь проскальзывала у него между бедрами.

Он зажмурил глаза, не в силах противиться этому голосу. Он звучал, как шум ветра в лесу.

— С самого вашего возвращения из Безьера я только мельком видела тебя издалека.

Гильом хотел ответить, но в горле было сухо.

— Говорят, виконт Тренкавель отличает тебя среди всех своих шевалье, — шепнула Ориана.

Гильом уже не различал слов: слишком громко шумело в ушах, слишком сильно билась кровь, слишком отяжелела голова…