Хотя, пожалуй, сам он был убит не столько из-за женщин, сколько из-за золота. Однако рассорились мы с ним именно из-за женщины, а потом уже случилась и вторая беда.

Это происходило в то время, когда протопресвитер Захария Лакенодрако выплюнул причастие прямо в лицо своему недругу, архимандриту Софронию, который давно уже пользовался благосклонностью императора. И Захария громко выкрикнул всем присутствующим, что архимандрит положил ему в хлеб яд. Архимандрит был за это бит плетьми и сослан в отдаленный монастырь. А Захария был, в свою очередь, лишен сана, и за хулу на Христа ему отрезали уши. Ибо по справедливости, благочестивый христианин должен благоговейно относиться к святому причастию, даже если он почувствовал, что во рту у него яд. Когда я узнал об этой новости из Константинополя, я громко рассмеялся. Ибо я никак не мог понять, кто же из этих двух людей хуже. И вот теперь им обоим все равно отрезали уши.

У Захарии был сын, которого звали Феофил. Ему было уже тридцать лет, и он состоял при дворе. Когда отцу отрезали уши, то сын кинулся к своим императорам и упал им в ноги. Он сказал, что грех отца, несомненно, тяжек, а наказание столь мягко, что он заливается слезами, как только думает об этом. И он восхвалял милость императоров с таким усердием, что Василий в скором времени сделал его казначеем на своем флоте. Таким образом, он оказался причастен к распределению добычи и выплате жалованья.

Наши красные корабли зашли в Модон, чтобы там мы смогли получить жалованье и наказать непослушных килеванием. Был там в то время и казначей Феофил со своей женой. Я никогда ее не видел. Но мой сын быстро заметил красавицу, а она — его. Они впервые увидели друг друга в церкви. И хотя он был всего лишь молодым лучником, а она — знатной госпожой, они вскоре улучили момент для тайной встречи, возжелав друг друга. Я ничего не знал об этом, пока он сам не пришел ко мне и не заявил, что устал от морского плавания и должен получить хорошее место в свите казначея. Женщина же эта сделала так, что казначей узнал, будто Хальвдан является сыном того человека, который однажды помог его отцу отомстить архимандриту. И теперь сын мой оказался любимчиком не только жены казначея, но и его самого.

Когда я услышал об этом, я сказал ему, что поступить, как он задумал, — это все равно, что всадить себе меч в грудь. И прибавил, что с его стороны несправедливо оставлять меня одного ради какой-то женщины с накрашенными глазами. Но он стоял на своем и не хотел слушать разумных советов. Эта женщина, сказал он, как огонь, и никто не сравнится с нею, и он никогда ее не оставит. А кроме того, он намеревался стать уважаемым человеком и разбогатеть на службе у казначея, чтобы не оставаться просто нищим лучником. И вовсе нет никакой опасности быть разоблаченным и убитым, сказал он. Ведь он наполовину византиец, а поэтому разбирается во многих вещах получше меня, и в женщинах тоже. При этих словах я в гневе проклял его мать; на том мы и разошлись.