— Верит… — прошептала Ирина. — Хорошо, когда веришь…

— А вы не плачьте, это не к добру, когда заранее плачут, — попыталась успокоить ее Тося. — Я вам вот что скажу. — Она раскраснелась от выпитой настойки. — Я вам не только из-за красоты завидую. Афанасий Клементьевич про вас говорил, что вы геолог, нефть ищите, а ведь я тоже хотела когда-то в геологи податься. А теперь вот к госпиталю прикована. Война кончится, на геолога учиться пойду, а медицину я терпеть не могу, это война меня с ней обкрутила. Не своим делом занимаюсь.

— На войне все не своим делом занимаются, — задумчиво произнесла Ирина. — Композитор из пушки стреляет, учитель танк ведет, строитель бомбы с самолета кидает. Куда денешься? А вот война кончится, госпиталь твой закроют, приходи тогда ко мне, геологом сделаю. Хочешь со мной нефть искать?

— Еще как! — просияла Тося. — Вы только забудете о своем приглашении.

— Не забуду, — пообещала Ирина. — Как я мечтала, что сын мой тоже геологом будет, может, и стал бы, если бы не время такое. Война на всех шинели надела, боюсь, и я на фронт сбегу.

— Я вот тоже хотела сбежать, да влетело мне здорово от главврача. Если, говорит, и ты сбежишь, и я сбегу, кто раненых будет на ноги поднимать? А ведь и то правда.

Ирина улыбнулась одними глазами; светло-карие, они янтарно блеснули и тут же погасли.

— Спасибо, Тосенька, мне так хорошо было у тебя. — Ирина прикоснулась губами к Тосиной щеке и стала одеваться.

— А вы еще приходите, мне тоже с вами хорошо, — разрумянилась от похвалы Тося.

— Если не уеду, приду, — пообещала Ирина.

Тося вышла проводить ее на крыльцо и долго смотрела вслед, пока мороз не принялся пощипывать ее голые колени.

«Красивая, — снова с завистью подумала Тося. — Красивая, а счастья ей нет. А все потому, что не к счастью бежит, а от счастья. Вот попробуй только приди еще раз, — мысленно погрозила она Ирине, — ты у меня совсем другой сделаешься, сама себя не узнаешь. Хоть ты и красивая, а такими, как Легостаев, нечего швыряться…»

Отряхнув валенки от снега, Тося, довольная собой и все с той же наивной и самозабвенной верой в силу своего влияния на людей, вернулась в комнату.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Перед тем как войти в подъезд, Легостаев остановился и долгим взглядом окинул дом. Было такое ощущение, будто переступал его порог много лет назад, в каком-то другом веке. Дом стоял перед ним, как живой человек — родной, но пугающий непривычной отчужденностью. Старый московский дом, из тех, что строились в начале тридцатых годов и несли на себе черты архитектуры конструктивизма, он столько успел повидать в своей жизни! Серый, с виду угрюмый дом провожал и встречал своих жильцов, был свидетелем свадеб и похорон, слышал и плач матерей, и озорные частушки, и тихие поцелуи влюбленных.