Гитлер кивнул:

— Несколько совершенно разных людей излагали мне эту же точку зрения, господин майор, и этот вопрос очень меня интересует. Надо нам будет как-нибудь побеседовать с вами на эту тему.

Фюрер пожал им руки, и они попрощались.

Когда они вышли в комнату для совещаний, Борман попросил Малаку выйти в коридор и спросил у Грегори:

— Вот вы упоминали о командарме, который попросит отставки. Я заметил, что вы запнулись и что-то утаили. Вы знаете, кто он. Поделитесь со мной.

И раньше в их оккультной практике случалось, что Малаку, повинуясь зову вдохновения, упоминал какие-то детали, о которых раньше сам не подозревал. Так случилось и на этот раз.

— Вы совершенно правы, — ответил он. — Речь идет о господине Гиммлере, но я счел нетактичным назвать его имя.

Борман просиял:

— И очень правильно сделали, что не назвали. Но вы в этом уверены?

Грегори пожал плечами:

— Почем мне знать. Я могу сказать точно только одно: все предсказания турка сбываются.

Геринг был, кажется, прав, когда говорил, что Борман хочет стать преемником Гитлера и в Гиммлере видит самого серьезного своего соперника и именно поэтому позаботился услать его подальше. Грегори это отлично понял.

На следующий день после полудня разразилась буря. Гудериан, начальник Генерального штаба, появился в ставке с письмом от Гиммлера, где тот просил освободить его от командования по состоянию здоровья. Было срочно созвано совещание, и все находившиеся в бункере слышали, как разворачивается генеральное сражение между фюрером и его генералом, с криками, воплями и прочими обычными аксессуарами.

Позднее Грегори узнал, что Гудериан бросил фюреру вызов, сказав, что Гиммлер в военном отношении полное ничтожество и так плохо зарекомендовал себя в качестве командующего армией, что он, Гудериан, заставил его написать прошение об отставке и теперь опять же настаивает, чтобы отставка эта была принята. Кейтель и Йодль, как всегда, считали, что мнение фюрера — самое верное, а Борман кричал, что это инсинуация, что-де налицо новая попытка ослабить влияние фюрера на армию. После многочасовой битвы Гитлер, практически обессилев, поднялся из-за стола и, пробурчав, что он «все обдумает и решит», ушел из комнаты, еле волоча ноги.

На следующий день Грегори узнал и о втором письме. Оно было от Альберта Шпеера. В письме автор говорил о своей убежденности в том, что ситуация Германии в войне совершенно безнадежна, что надо просить о мире, чтобы спасти германские города и максимум оставшихся действующими заводов, дабы иметь основу для возрождения германской промышленности. Письмо вызвало в фюрере новый приступ жалости к себе и злобу в адрес молодого министра, который воплотил его мечты в жизнь в виде великолепных зданий и прекрасных аутобанов.