— Нет.

— Почему же, если не секрет?

— Потому, что никто документов не брал, дорогой Рейнгольд. Просто не брал!

Ольшер мог предположить любой ответ, но не этот — никто не брал? Как то есть не брал. Куда же они делись в таком случае?! Волнение помешало ему ясно выразить свое недоумение, свой протест. Он вскочил с кресла и замахал руками.

— Выдумка! Хитрая выдумка… Но я не позволю… Слышите, не позволю дурачить себя!

Рут взяла со стола бокал капитана и протянула ему.

— Я не узнаю вас, Рейнгольд. Выпейте, это успокоит нервы…

Ей было жаль его, как бывает жаль безнадежно больного человека.

Ольшер отмахнулся:

— Нет! Я достаточно терпел. Мне надоел этот наглый грабеж!

— Выпейте! — твердо повторила Рут. — И возьмите себя в руки. Боже, а я думала мы не изменились!

Он выпил. И губы его дрожали, как тогда в Дармштадте, на допросе у этих «ами».

— Ну, вот… — грустно улыбнулась баронесса. — Истину надо принимать спокойно… Это истина…

— Куда же девался пакет?

— Пакет? Вы имеете в виду черную клеенчатую обертку, прошитую по краям серыми нитками?

Ольшер остолбенело уставился на баронессу — она точно, слишком точно описала вид пакета. Пакет действительно был обшит по краям. И обшил его сам капитан. Серыми нитками, и сделал это дома, ночью…

— Но почему вы говорите об обертке?.. Только об обертке?

Грустная улыбка не сошла с губ баронессы. Кажется, она стала более печальной и жалостливой.

— О чем же еще говорить, дорогой мой гауптштурмфюрер? О чем!