Жермена, уже смягчившаяся под влиянием невольной взаимной симпатии к Сюзанне, при этих словах вспыхнула, поднялась и почти жестоко сказала:
— От вас… Никогда!.. Лучше нищета… Лучше болезнь!.. Лучше смерть!..
— Вы меня ненавидите?
— Вас — нет. Но если бы вы знали… Нет… Я ничего больше не скажу, только помните, что от вас я никогда не приму того, что вы предлагаете, даже ради спасения моих любимых.
— Я не понимаю, и я хотела бы…
Берта сорвалась с места — открывать на звонок. И как тогда, когда на улице Пуше они ждали мадам Роллен, умиравшую в госпитале, вошел служащий «Общественной благотворительности».
При виде его Берте вспомнился весь ужас того утра, она заговорила словно в бреду:
— Жан. Мой Жан… в госпитале… ранен… умер, может быть… как мама. Скажите, месье, вы из-за него пришли?
Человек, привыкший встречаться с людским горем, спросил тоном вежливого участия:
— Здесь живет месье Жан Робер, по прозванию Бобино?
— Да, здесь, — ответила Жермена. И подумала: «Он сказал:
— О Господи!.. Что с ним случилось? — спросила Берта, помертвев.
Посланный ответил:
— Месье Робер этой ночью подвергся нападению бродяг и доставлен в госпиталь Милосердия.
— Раненый? Ради Бога! Что с ним?
— Я не могу знать, мне только поручено уведомить о случившемся и сказать, что вы можете к нему прийти. Когда я уходил, он был жив.
Сказав это, служащий поклонился и ушел.
Когда Берта узнала о своем несчастье, в ней проснулось мужество.