– Да скорей всего, эка невидаль, – мрачно огрызается Брингас.

– Совершенно верно, – кивает мадам. – Между прочим, нет более симпатичного чтива. Взять хотя бы «Félicia»[78], «Mémoires de Suzon»[79] или «Thérèse philosophe»[80], которую я сейчас читаю. Как говорит Коэтлегон, со свойственным ему бесстыдством, я их читаю обычно по утрам, лежа в постели, после завтрака… Некоторые из них чудесно написаны, многие увлекательны, а есть и такие, где, несмотря на развратное обличие, обнаруживаешь настоящую философскую глубину.

Лакло шутливо кладет руку на сердце и произносит:

– Мы оба на мгновенье возрождаемся, чтоб снова умереть… Бог мой! Какая ночь! Какой мужчина! Что за страсть!

– Полно, Лакло, – останавливает его мадам Дансени.

– Почему? Это всего лишь отрывок из «Фелиции», один из наиболее пристойных. Не думаю, что господа обидятся.

– Да, но могу обидеться я.

Лакло смеется, прихлебывая лимонад.

– Вы, дорогой друг? Минерва обидится на Сафо? Никогда не поверю!

– Эти господа примут меня за красотку из Оперы.

– Очень сомневаюсь! Они для этого слишком умны… – Лакло поворачивается к адмиралу и библиотекарю. – Иной раз, когда мы, счастливые смертные, удостоенные высочайшей милости, имеем честь быть приглашенными на завтрак, Марго в прекрасном шелковом дезабилье возлежит, опершись на подушки, как королева, и заставляет нас читать ей вслух отдельные страницы… И это, даю вам слово, господа, несравненно приятнее, чем ее гостевые среды.

Мадам Дансени перестает улыбаться и легонько бьет его по плечу.

– Вы слишком нескромны, мсье. Меня удивляет, что кто-то все еще принимает вас за джентльмена, которым вы не являетесь!

– Джентльменство не воздает должных почестей красоте, моя дорогая. Без зернышек перца соус получается пресным… Я не прав, Коэтлегон?

Он смотрит на Коэтлегона, который в ответ презрительно улыбается.

– Каковы повара, таков и соус, – заносчиво отвечает он.