Припоминается мне еще другая потрясающая картина, которая представилась нашим взглядам в нескольких милях от Севеноукса, ближе к Лондону. Там слева стоит красивый монастырь на высоком, поросшем травою откосе. В начале катастрофы на этом откосе собралась большая толпа школьников, и все они были застигнуты врасплох. Перед ними лежала целая груда монахинь, а немного повыше, обращенная к ним, одинокая женская фигура, вероятно, мать-настоятельница. В отличие от веселящейся компании они, казалось, предвидели близкую опасность и собрались все вместе, чтобы достойно встретить ее. Наставницы и ученицы сошлись для последнего общего урока.

Дух мой все еще потрясен ужасами, которые мы видели в пути, и тщетно ищу я слов, чтобы хотя бы приблизительно передать наши ощущения и чувства. Лучше всего ограничиться мне простым отчетом. Даже Саммерли и Челленджер были совершенно подавлены. Мы слышали за своими спинами только тихое всхлипывание миссис Челленджер. Лорд Джон был слишком поглощен трудной задачею преодоления всех препятствий на пути автомобиля, чтобы иметь время и охоту беседовать со мною. Одно только словцо повторял он про себя все время, и оно положительно терзало мне нервы, а в конце концов чуть не бросило меня в истерический смех, так как содержало в себе весь ужас этого судного дня:

— Недурно сработано, нечего сказать!

Это он повторял перед каждой новой картиною ужаса и разрушения.

— Недурно сработано, нечего сказать! — воскликнул он в то мгновение, когда мы уже спускались с Ротерфилдской возвышенности, и не переставал это восклицать, когда мы проезжали через пустыню смерти по главной улице Льюисхэма и по старой Кентской дороге.

В этом месте нервам нашим нанесен был сильный удар. В окне углового дома простой архитектуры мы увидели развевающийся белый платок, которым махала длинная, худая человеческая рука. Ни разу еще перед невиданным зрелищем смерти не замирали у нас так сердца и не начинали, мгновением позже, колотиться так сильно, как здесь, перед этим чудесным знамением жизни. Лорд Джон остановил машину, и в следующий миг мы сквозь открытые ворота бросились вверх по лестнице в обращенную окнами к улице комнату второго этажа, откуда нам махали платком.

В кресле перед открытым окном сидела очень древняя старуха, и рядом с ней на другом кресле лежал сосуд с кислородом, несколько меньший, чем те, которым мы обязаны были своим спасением, но того же устройства. Когда мы ворвались в дверь, она обратила к нам свое худое, изможденное лицо в очках.

— Я уже боялась, что навсегда останусь одна, — сказала она. — Я больна и не могу пошевельнуться.