— Вовсе нет, друг мой! Это мой единственный наряд. Я шел пешком от берегов Рейна, где солдаты Республики причинили нам немало хлопот. Фуссе, у виконта де Монвиля, бывшего сеньора Жуи, Гедревиля, Готе, Монгона, Спюи, Мийуарда, Андонвиля и других земель, нет даже рубашки, а из всего состояния осталось одно экю. Если питаться одним хлебом, то хватит на неделю! А после остается только умереть с голоду или попрошайничать.

— Вы ошибаетесь, господин виконт. К этому скудному экю вы можете добавить сумму в сто пятнадцать тысяч пятьсот ливров золотом, которые ожидают вас в укромном тайнике.

— Чем ты это докажешь?

— Распиской, которую я дал вам, получая деньги на хранение.

— Мои бумаги потеряны либо украдены. У меня нет больше расписки.

— Но у вас остается то, что стоит дороже всяких бумаг — слово честного человека, любящего вас. Сто пятнадцать тысяч пятьсот ливров с сегодняшнего дня в вашем распоряжении.

— Никола! Душевный человек! Дорогой мой, замечательный и честный друг!

— Да что там. Проще всего вернуть чужие деньги.

— Нет! Это не так просто. Если бы ты знал, сколько их, бесчестных хранителей денег, и сколько изгнанников, лишенных состояния. Но не будем об этом! Теперь, мой друг, я могу с радостью принять то, что ты мне недавно предлагал — еду и питье. С самой границы я живу на одном сухом хлебе, сыре и крутых яйцах. Копченая селедка была для меня пиршеством. Из Раштатта[79] я вернулся с тремя луидорами в кармане! Да, эмиграция не сделала нас богаче… Но это был наш долг.

Фермер уже звал служанку непривычным для домашних громким голосом и деловито отдавал приказания. Он собирался устроить пышный прием, перерезать всю домашнюю птицу, поднять из погреба все запасы вина.

Виконт остановил его:

— Я настаиваю на своем инкогнито до тех пор, пока это будет необходимо. Мое присутствие здесь должно оставаться тайной, и вскоре ты узнаешь почему. Только ты и твой сын Бернар должны знать о том, кто я. Пиршество, устроенное в честь какого-то попрошайки, возбудит подозрения. Для своей же собственной безопасности я должен оставаться в обличии бедняка.

— Но все же, господин виконт, поесть…

— Начнем с того, что более не должно быть обращения «господин виконт»! Ты будешь звать меня Франсуа, как звал в детстве, и будешь говорить мне «ты».

— Но…

— Так надо, я прошу тебя. А теперь прикажи приготовить омлет со шкварками. Проходя через Витри-ле-Франсуа, я однажды ел такой. В первый и последний раз за время бесконечного пути, пройденного пешком. Когда я вспоминаю об этом, у меня волосы встают дыбом. Какая это была дорога, Боже мой! Правда, когда я шел через Париж, то мне посчастливилось встретить обоз с ранеными, которые потеснились и пустили в свою повозку старого офицера-эмигранта.