В спустившейся опять тишине прозвучало несколько иронических и ворчливых голосов:

– Ну, пускай ее поболтает!

– Королева Золушка!

– Из ржаной муки!

– Умора!

И чей-то очень молодой и срывающийся петухом голос закончил этот диалог восторженной фразой:

– Дайте ей потрепаться. Она здорово хорошенькая.

– Говорите!. Говорите скорей, пока они стихли, –

услыхала мисс Эльслей шепот проводника.

Она сделала шаг вперед и открыла глаза.

Под трибуной, облитые мерцающей багровой лавой факелов, колыхались закопченные мохнатые головы, как странные круглые плоды, устремив на нее красноватые от огня белки глаз. Под головами болталось море лохмотьев на тощих, высохших, измазанных черной жижей мазута телах.

Мисс Эльслей повернула голову к своему спутнику. В

глазах ее были недоумение, боль и испуг.

– Это рабочие? – спросила она, – почему они такие несчастные? Почему у них такие болезненные лица? Почему они такие оборванные, жалкие, измученные?

– Вам это кажется странным? – ответил также вопросом проводник, – это обычно. Рабочий должен быть тощим, чтобы распухали господа. Это лицо труда!

Гемма выпрямилась.

– Это лицо труда? Да? Не хочу! Мне страшно, мне хочется закричать. Это лицо будет иным, или я не хочу жить.

– Вот и говорите об этом, – прервал ее проводник, –

говорите им. Они ждут. Торопитесь, иначе они заговорят сами.

– Хорошо, – ответила Гемма и подняла руку.