Вуле пошевелился, снег под ним скользкий от крови.

Преодолев боль, он заставил себя сначала сесть, потом встать – для его замысла достаточно. И снова поглядел на пистолет: отвратный, рожа такая же, как и прежде.

«Скверная штука смерть, – подумал он, – слабеет человек, когда оказывается один перед горой с пещерами одиночества, мрака и забвения. Хорошо, когда другие помогают, утешают, столпившись у порога, подбадривают или хотя бы быстро толкают в ее пасть, а они вот молчат. Изверги, им бы только смотреть на меня, спрятавшись за кусты и зарывшись в снег, они, верно, радуются, что все это так долго тянется. Но раз я не могу заставить их подтолкнуть меня, надо постараться заставить это сделать себя – обязать себя, дам им слово, а потом уж ничего не попишешь...»

И Вуле сказал, вернее крикнул, так что его все слышали и поняли:

— Тяжко умирать, люди! Но раз нужно, значит нужно!

Он выстрелил себе в висок и упал с размозженной головой в снег.

IV

Тодор Ставор, словно только этого и ждал, вскочил и со всех ног кинулся в долину. Он боялся: вдруг ктонибудь обгонит его и прибежит первым, чтобы взять с поверженного врага трофей. Ему даже показалось, что люди уже побежали и что они бегут быстрее, чем он, так как они моложе, вот-вот выхватят у него из-под носа и гунь и пистолет, а потом будут похваляться и издеваться над ним, что он-де напрасно старался. Гунь еще как-то можно пережить, его попортили пули, но пистолет – слава и честь, бесспорное доказательство героизма! За него он будет спорить, бороться, покуда голова на плечах, а придется, то и голову отдаст, но получит то, что принадлежит ему по праву...

Однако никто в эту минуту и не помышлял о соперничестве. То, что люди слышали и видели, увело их мысли совсем в другую сторону. Одни еще стреляли в уходящих коммунистов, другие прятались, спасаясь от коротких очередей Слобо Ясикича и Шако Челича. И, таким образом, никто, кроме Филиппа Бекича, но обратил внимания на Ставора.

«За пистолетом пошел, – подумал Бекич, глядя, как

Ставор скрылся, спускаясь с крутого обрыва в низину. – А

потом сядет мне на голову со своим геройством! Если еще

Рико Гиздич его увидит да поддаст жару, совсем жизни не будет...»

У Филиппа сдавило горло, дыхание стало частым и поверхностным, он почувствовал, что задыхается, в глазах потемнело. Не думая больше ни о чем, забыв о коммунистах, о Гавро Бекиче и обо всем на свете, он решил прежде всего разделаться с этой мукой, а там все пойдет уж легче.

Он поднял винтовку, прижал ее к щеке и стал ждать, когда снова появится Ставор. Кровь прилила к голове и мешала думать, он стоял, и у него было только одно чувство страха, что зверь, которого он выследил в чаще, больше не покажется ему на глаза. Увидев наконец Ставора, Филипп прицелился и выстрелил.