По шоссе из города прошел грузовик, Пашко скинул с себя дрему. Люди прекратили работу и отошли в сторону, чтобы их снизу не заметили.

— За Филиппом Бекичем поехали, – сказал кто-то.

— Как за Филиппом?

— Ранен он, разве не знаешь? В живот навылет, вряд ли выживет.

— Дай бог ему здоровья, – сказал Пашко, ему вспомнился зеленый, как трава, снег на доме Бекича. – Все ведь уже кончилось, кто его ранил?

— Наверно, тамничане, он у них давно в печенках сидит.

II

Когда Филипп Бекич приходил в сознание, ему чудилось, будто миновал мучительный день и наступила ночь.

Три дня прошло или четыре, он не знал, сбился со счета, а грузовика из больницы все еще не было. Рико Гиздич задержал машину, думает Филипп, Мило Доламича арестовал, запер в сарай и посадил под порожнюю кадку – не дал сообщить об этом ни воеводе Юзбашичу, ни Черчиллю, никому. А когда все-таки слух распространился, Гиздич стал на дороге, подбоченился и брюхом своим перекрыл все движение, не пропускает грузовик, и только, разве что новую дорогу строить, а это дело долгое. Он, Филипп, еще отомстит Гиздичу. Обязательно отомстит: если человек с раной в животе проживет три дня, значит, ему до ста лет жить, и он успеет отомстить всем своим врагам.

— Сожгу его, – сказал он вслух. – Оболью бензином и подожгу, пусть горит! И пусть только кто-нибудь попробует прийти ему на помощь!

— Кого это ты, Филипп!

— Гизду! Этот бочонок с ракией! Пусть расплачивается за то, что был немецким шпионом!

— Не надо тебе разговаривать, только рану бередишь.

Придет время, Гиздич заплатит.

— Не желаю я ждать. Жить из-за него невозможно, отсюда слышу, как смердит. Это его жандармы меня подстрелили, потому так и болит.

— Нет, Филипп, – успокаивает его Логовац, – это не они, это коммунисты стреляли.

— Не лги! Гавро там не было, не наводи тень на плетень, прячешь Гизду, как беременная девка пузо. Все вы держите его сторону, мать вашу перемать, – так мне и нужно: зачем связался со всякой сволочью.

— Не бери греха на душу, Филипп! Не такие мы, сам знаешь, не такие.

Ветер относит слова Логоваца, и Бекич тотчас забывает о его существовании. Острые боли, точно длинными штыками, пронизывают его тело: точно знают, куда колоть, где самое больное место. Голыми руками он хватает за один из штыков и сгибает его; но в отместку пять, нет, бесконечное множество других со скрежетом вонзаются ему в спину. Десять на одного, думает он, и не стыдно им!