– Следует признать, – говорил он, – что весь черный народ был за Пугачева, даже духовенство ему доброжелательствовало, как и малочисленный тогда класс чиновников и приказных, и лишь дворянство было на стороне правительства. Пугачев и его сообщники, как истинные политики, хотели склонить и дворян на свою сторону, но интересы были слишком противоположны. Мятежники избрали средства самые надежные и действительные к достижению своей цели. Правительство вначале действовало слабо – и медленно и ошибочно. Общественное мнение Европы, еще не напуганное якобинцами, было на стороне мятежников. Но никогда бы Пугачев не одержал успехов столь блистательных, если бы ему не помогало множество офицеров. Они создавали ему из распущенных толп настоящие воинские части, они учредили у него артиллерию. Но это офицерство выслужилось из солдат и казаков. Правда ли, – спросил он с таким любопытством, что я понял: это его главный вопрос, – правда ли, что ваш брат один был из хороших дворян в пугачевских шайках?

– Да, государь мой, – отвечал я, – и я много лет горжусь поступком своего брата.

Он вспыхнул.

– Брат ваш, – заявил он горячо, – по крайнему моему разумению, поступил как герой, но необдуманно, как очертя голову бросаются в молодости… – и остановился. –

Были еще лица, – помолчав, добавил он, – изменившие отечеству и дворянству, но они потом раскаялись.

– Их раскаяние было принято только в первое время.

Потом, подавив последние вспышки, с ними нашли способ расправиться. Они предавали своих соратников, – заметил я. Это не понравилось моему собеседнику, и он ушел от меня вскоре и как будто недовольный.

3

Совсем недавно, накануне нового тридцать седьмого года, один из моих молодых друзей, ссыльный поляк, принес мне книгу.

– Здесь напечатано нечто, что должно вас касаться, судя по вашим рассказам, – сказал он. – Это новый журнал, он называется «Современник», а вот это сочинение (он развернул волюм), оно называется «Капитанская дочка».

С неизъяснимым волнением прочитал я то, что мне указали.

Александр Пушкин! Я вспомнил его посещение в тридцать третьем году.

Произведение его оживило во мне эпоху шестидесятилетней давности, но пробудило обилие горьких чувств.

Я вновь увидел Емельяна Пугачева таким, каким он представлялся мне, напуганному мальчику, – жестоким и великодушным; таким его исподтишка изображали мне наши дворовые люди. Я узнал людей, которых явственно помнил, всех этих Зуриных, Мироновых, Гриневых; узнал и свой родной край. Старый придира, я мог бы указать сочинителю несколько прямых, хотя и мелочных ошибок, и, конечно, я сказал бы, что Екатерина была не такова, вовсе не такова, какой она представлена читателю, – но это меня не задело, а только еще ярче показало прочие высокие достоинства сочинения.