– Дальше нечего рассказывать. Томми прикончил своими пулями плантатора, его молодую жену и девочку, негритянку-няньку, а я маленькую, лет пяти… Томми пристрелил и кучера негра… Когда я увидел убитую мною девочку, то я почувствовал весь ужас своего злодейства…

А Томми говорит: «Пожива нам досталась хорошая!» И

вынул из кармана мертвого кошелек и разбил шкатулку.

Она была вся полна золотом… А я, джентльмены, глядел на все и ничего не понимал. Словно бы на меня вдруг столбняк напал… И потом, как снова пришел в себя, я во весь дух поскакал прочь от этого места…

Билль снова примолк.

Чайкин находился под впечатлением рассказа. Потрясенный, он весь как-то съежился, и лицо его подергивалось.

А Дунаев заметил:

– Вы ведь не нарочно, Билль, убили ребенка. Вы ведь нечаянно…

– А не будь я в ту пору мерзавцем, не будь я агентом, так и нечаянности этой не было бы, Дун… Какое уж это утешение. Надо правде в глаза смотреть. Правда, Чайк?

– Правда, – чуть слышно промолвил Чайкин.

И опять наступило молчание.

– Что ж дальше вы сделали, Билль? – спросил наконец

Дунаев.

– Пролежал я около трех месяцев в одной уединенной ранче… Горячка была… На ранче говорили, что подняли меня без чувств на дороге… И когда я выздоравливал, то в это время я и думал о своей жизни и понял, какая она была позорная. И почувствовал к ней отвращение и дал себе слово стать другим человеком. Чтобы не было искушения в городах, я остался на ранче, отработал то, что был должен хозяину за мое содержание во время болезни, хоть он, добрый человек, этого и не требовал, и после уехал из южных штатов, чтобы больше никогда в них не возвращаться.

– Куда ж вы уехали, Билль? – спросил Дунаев.

– На Запад… В Канзас… Тогда еще там жили индейцы.

– Что ж вы делали?

– Охотником был… Слонялся один с места на место…

– А индейцы вас не трогали?

– Не трогали. Я им зла не делал, и они мне не делали.