– Да… старое платье покупает… Кое-как перебиваемся… А ваши дела, видно, хорошо?

Чайкин сказал, что его дела хороши, что он поступает рабочим на ферму, и прибавил:

– И все с вашей легкой руки пошло, Ревекка Абрамовна.

Дай вам бог всего хорошего! Тогда вы меня надоумили, чтобы я и не пил и дешевле десяти долларов жалованья не брал. Помните?

– Очень помню. И папенька потом говорил, что вы очень умный человек – не дали себя обидеть. Очень хвалил…

– А вы как поживаете, Ревекка Абрамовна?

– Я?.. Нехорошо, Василий… извините… Егорович, кажется…

– Егорович… Чем же нехорошо?

– Всем нехорошо!

И Ревекка рассказала, что она вот уже шесть месяцев, как больна грудью и ходит к доктору. Но доктор ничего не может сделать.

– Грудь ноет, и по вечерам лихорадка. Разве не видите, Василий Егорович, как я похудела?

– Немножко похудели…

– Много похудела… И все худею с каждым днем… И

чувствую, что скоро и вовсе не буду на свете жить.

Чайкин стал было ее утешать.

– Не утешайте, Василий Егорович… Благодарю вас, но только напрасно… У меня чахотка… хотя доктор и не говорит, а я понимаю…

– Поправиться можно…

– При наших средствах никак нельзя… Бедный папенька старается, и маменька старается, чтобы квартиру другую, а ничего не выходит… А помирать не хочется…

Ах, как не хочется! – вдруг вырвался словно бы стон из впалой груди молодой девушки, и крупные слезы закапали из ее глаз.

Чайкину стало жаль девушку, и он сказал: