С радости Абрамсон налил в свой стакан порядочную порцию коньяку, после того как Чайкин налил себе несколько капель.

– Можно и в лавке, если угодно, разменять…

– Так разменяйте, Абрам Исакиевич.

И Чайкин достал из-за пазухи мешочек и вынул оттуда банковый билет в пятьсот долларов.

Давно уж не видал старый еврей таких больших денег, и когда взял билет в свою костлявую худую руку, то она слегка дрожала, и на лице Абрамсона стояла почтительная улыбка.

– А вы лучше сидите, папенька. Я разменяю! – вдруг сказала Ревекка.

– Пхе! Зачем ты? Тебя еще надуют. Фальшивых дадут…

– Мне-то?

– То-то, тебе.

– Разве я не понимаю, какие фальшивые деньги? – не без обиды в голосе спросила молодая еврейка.

– Ну, положим, понимаешь…

– И даже хорошо понимаю, папенька.

– Но ты можешь потерять их…

– Разве я теряла деньги, папенька?

– А то из рук вырвут…

– Зачем вырывать деньги? И разве я такая дура, что деньги показывать всем на улице стану? Я не такая дура! –

И, словно желая убедить отца, она прибавила: – А если вы, папенька, пойдете менять, то…

– Что же тогда? – нетерпеливо перебил Абрамсон.

– О вас, папенька, в лавке могут подумать нехорошо…

Такой у вас костюм, – и такие деньги… И могут не разменять.