– Затем я и ходил… Но только в участке ничего не вышло. «Какие, говорят, доказательства, что вы, как настоящий джентльмен, не сделали вашей невесте свадебного подарка?» И три полицейских покатывались от смеха. «А

судом, спрашиваю, разве нельзя?» – «Если, говорит, хотите отсидеть три года в тюрьме за клевету, то, разумеется, можно!» И опять хохочут. А один спрашивает: «Вы, конечно, русский?» – «Русский!» – «Ну, так я и знал!» – говорит. «Почему? – спрашиваю: – Разве русские в чем-нибудь дурном замечены? Или вы полагаете, что я облыжно показываю?» – «Напротив, говорит, вполне верим, что не облыжно, потому что никто другой, кроме русского, не пришел бы сюда признаваться в такой глупости, какую сделали вы». И снова заливаются… Оттуда я как ошпаренный прибежал сюда! – заключил свой рассказ

Дунаев.

И он неожиданно хватил себя кулаком по лбу и воскликнул:

– И поделом тебе, дураку! Тоже жениться вздумал!

Вперед наука!

– Чем же ты теперь займешься?

– Известно, чем. Опять в возчики пойду. Тут есть контора. Меня знают и опять капитаном возьмут.

– Может, тебе денег нужно, так возьми! – предложил

Чайкин.

– Не нужно мне денег… У меня есть пятьдесят долларов. Хорошо, что еще и эти не отобрала!

И с этими словами Дунаев стал раздеваться, чтобы лечь спать.

– А ты, Чайкин, когда едешь? – спросил он, уже лежа под одеялом.

– Завтра с вечерним пароходом.

– А ты хотел с утренним?

– Надо у Абрамсона побывать…

– Охота к нему ходить… Он тебя, жид, обманно хотел на судно определить, а ты с ним связываешься… Нешто хорошим он ремеслом занимается?. Сманивать матроса, давать сонную водку да вроде как продавать его на купеческие корабли.

– Он теперь не дает сонной водки.

– Все равно… низким делом занимается… Лучше не ходи… Еще как бы не усыпил тебя да не обобрал дочиста.

Чайкин, разумеется, не сказал, что дал Абрамсону на торговлю его ваксой денег и что, кроме того, дал денег на отправку Ревекки за город, и проговорил: