она говорила, что он не пьет и гораздо красивее и моложе вас… „Этот, говорит, русский совсем неотесанный, и ему за сорок лет, и нос у него красный, и глаза, говорит, телячьи“… Но я заступалась за вас, Дун. По мне, вы были бы мужем, лучше которого и не надо!» Это она, чтоб меня обнадежить, прибавила… потому видела мою расстройку.

Дунаев сердито сплюнул и продолжал:

– Как прострекотала она свое, я и спрашиваю: «А

деньги мои где? Она их оставила?» – «Какие деньги?» –

спрашивает и выпялила глаза.

– Я сказал ей насчет пяти тысяч, как это отдал ей спрятать для сохранности.

– Что же она? – нетерпеливо спросил Чайкин.

– Сперва очень бранила Клару, а потом смеялась…

– Чему?

– А моей глупости. И прямо-таки в лицо назвала меня болваном и спросила: «Так-таки все деньги и отдали?» –

«Все», – говорю. «И у вас ничего нет?» – «Ничего!» –

«Дурак вы и есть, Дун, и Клара вас ловко надула… Положим, говорит, нехорошо, а ловко!» И тут же объяснила, что

Кларка, значит, всю эту музыку задумала давно, так как еще до моего приезда предупредила хозяев, чтоб ее рассчитали, и, как я отдал ей деньги, она в ночь собралась и уехала.

– Куда ж она уехала? – спросил Чайкин.

– В Нью-Йорк. На пароходе сегодня утром… с моими денежками. Так и рассыльный, что у гостиницы стоит, мне объяснил. Он и вещи ее возил на пароход и видел, как она уехала. Ну, я из гостиницы в отчаянности побежал в участок…

– И что же?

– Как рассказал я в чем дело, – смеются как оглашенные.

– Чему?

– Да все тому же! – раздраженно крикнул Дунаев.

– А вернуть денег нельзя?