– Я приставлен здесь к молодой знатной даме, которой нужен мой совет и мои молитвы. Я забочусь о счастливых и несчастных, о свободных и узниках!

– А совесть в тебе еще осталась? Помолишься ты за упокой души бедняка?

– Сын мой, будь то дож или последний нищий – в молитвах я не делаю разницы. Только я не хотел бы оставлять своих спутниц.

– Мы не причиним им зла! Иди в мою лодку, нам нужна помощь священника.

Отец Ансельмо – читатель, вероятно, уже догадался, что это был он, – вернулся под балдахин гондолы республики и, наскоро объяснив все происшедшее перепуганным женщинам, вновь вышел к рыбакам. Его переправили на гондолу, плывшую впереди всех, и показали тело Антонио.

– Ты видишь этот труп, падре? – продолжал его спутник. – Это был смелый человек.

– Да, это так.

– Он был самым старым и опытным рыбаком на лагунах, готовым всегда помочь товарищу в беде.

– Я верю тебе.

– Можешь мне верить, потому что мои слова так же правдивы, как священное писание. Вчера он с честью проплыл по этому каналу, победив лучших гребцов Венеции.

– Я слышал о его успехе.

– Говорят, что Якопо, который некогда был лучшим гребцом на каналах, тоже участвовал в регате! Святая мадонна! Смерть должна была пощадить Антонио!

– Да, но такова судьба: богатые и бедные, сильные и слабые, счастливые и несчастные – всех ждет один конец.

– Но не такой конец, преподобный падре! Антонио, видно, оскорбил республику: он осмелился просить дожа освободить его внука от службы на галерах, и власти отослали старика в чистилище, даже не позаботившись о его душе.

– Но есть око, которое видит и самого последнего из нас. Будем верить, что старик не был забыт.

– Говорят, те, кем недоволен сенат, не имеют помощи и от церкви. Докажи на деле свои слова и помолись за него, кармелит.

– Непременно, – твердо сказал отец Ансельмо. – Освободи мне место, сын мой, чтобы служба прошла как должно.

Загорелые, выразительные лица рыбаков засветились удовлетворением. Воцарилось молчание, и лодки двинулись вперед, уже соблюдая порядок. Теперь это было поразительное зрелище. Впереди плыла лодка с останками рыбака. На подступах к порту канал расширялся, и луч луны осветил застывшие черты Антонио, хранившие такое выражение, словно его предсмертные мысли были внезапно жестоко прерваны. Кармелит, откинув капюшон и сложив руки, стоял, склонив голову, в ногах Антонио, и белое одеяние монаха развевалось, освещенное луной.

Гондолой правил лишь один человек, и, когда он медленно поднимал и опускал весло, в тишине слышался слабый плеск воды. Несколько минут длилось молчание, а затем кармелит дрожащим голосом начал молебен по умершему