– Ну, а мне и вовсе рассказывать не о чем, – сказал я. – У

меня никогда не было друга, пока я не встретил вас.

– А как же храбрый мистер Стюарт? – спросила она.

– Ах да, я о нем позабыл, – сказал я. – Но ведь он мужчина, а это – совсем другое дело.

– Да, пожалуй, – согласилась она. – Ну конечно же, это

– совсем другое дело.

– И был еще один человек, – сказал я. – Сперва я считал его своим другом, но потом разочаровался.

Катриона спросила, кто же она такая.

– Это он, а не она, – ответил я. – Мы с ним были лучшими учениками в школе у моего отца и думали, что горячо любим друг друга. А потом он уехал в Глазго, поступил служить в торговый дом, который принадлежал сыну его троюродного брата, и прислал мне оттуда с оказией несколько писем, но скоро нашел себе новых друзей, и, сколько я ему ни писал, он и не думал отвечать. Ох, Катриона, я долго сердился на весь род людской. Нет ничего горше, чем потерять мнимого друга.

Она принялась подробно расспрашивать меня о его наружности и характере, потому что каждого из нас очень интересовало все, что касалось другого; наконец в недобрый час я вспомнил, что у меня хранятся его письма, и принес всю пачку из каюты.

– Вот его письма, – сказал я, – и вообще все письма, какие я получал в жизни. Это – последнее, что я могу открыть вам о себе. Остальное вы знаете не хуже меня.

– Значит, мне можно их прочесть? – спросила она.

Я ответил, что, конечно, можно, если только ей не лень;

тогда она отослала меня и сказала, что прочтет их от первого до последнего. А в пачке, которую я ей дал, были не только письма от моего неверного друга, но и несколько писем от мистера Кемпбелла, когда он ездил в город по делам, и, поскольку я держал всю свою корреспонденцию в одном месте, коротенькая записка Катрионы, а также две записки от мисс Грант: одна, присланная на скалу Басс, а другая – сюда, на борт судна. Но об этих двух записках я в ту минуту и не вспомнил.

Я мог думать только о Катрионе и сам не знал, что делаю; мне было даже все равно, рядом она или нет; я заболел ею, и какой-то чудесный жар пылал в моей груди днем и ночью, во сне и наяву. Поэтому я ушел на тупой нос корабля, пенивший волны, и не так уж спешил вернуться к ней, как могло бы показаться, – я словно бы растягивал удовольствие. По натуре своей я, пожалуй, не эпикуреец, но до тех пор на мою долю выпало так мало радостей в жизни, что, надеюсь, вы мне простите, если я рассказываю об этом слишком подробно.

Когда я снова подошел к ней, она вернула мне письма с такой холодностью, что сердце у меня сжалось, – мне почудилось, что внезапно порвалась связующая нас нить.