— Ну как, капитан?.. — спросил Малыш, от которого не укрылось беспокойство капитана и матросов.

— Не нравится мне все это! — ответил капитан, оглядываясь на запад.

И действительно, попутный ветер мгновенно утих, паруса опали и захлопали по мачтам. Шкоты[242] на фоке и бизани[243] обвисли, кливера тоже, а марсель[244] едва наполнялся ослабевшим западным ветром. Мгновенно потеряв скорость и став лагом к волнам, «Дорис» вдруг стала сильно раскачиваться с борта на борт и почти не слушалась руля.

Впрочем, Малыш не очень страдал от бортовой качки, особенно неприятной при отсутствии ветра, и отказался спуститься в каюту, несмотря на предложение капитана.

Тем временем порывы восточного ветра усилились, и над проливом в воздухе уже висела водяная пыль. Горизонт на две трети был затянут многоярусными черными тучами, казавшимися еще более зловещими под лучами заходящего солнца. Картина была мрачная и угрожающая.

Капитан Клир принял решение, продиктованное разумной осторожностью. Он приказал спустить марсель, оставив лишь стаксель[245] и бом-кливер[246], и дал команду экипажу установить на корме штормовой парус, придающий судну остойчивость при сильном ветре. К счастью, шхуна вовремя удалилась от береговой линии мили на две-три, чтобы шторм не выбросил ее на прибрежные камни.

Морякам хорошо известно, что в период равноденствия в атмосфере наблюдаются чрезвычайно бурные процессы, особенно в северных широтах. И вот еще до наступления полной темноты, буря обрушилась на «Дорис» с такой фантастической силой, которую даже вообразить себе не может человек, не попадавший в подобные переделки. Едва солнце скрылось за горизонтом, как небо почернело. Воздух наполнился пронзительным свистом, чайки испуганно понеслись к берегу. И тотчас вся шхуна завибрировала от киля до клотика[247], как больной лихорадкой. Волны обрушились на шхуну, как говорят моряки, «с трех сторон»: огромные валы с пенными гребнями, гонимыми встречным ветром, навалились на «Дорис» и с носа, и с обоих бортов, обдавая все судно пенными брызгами. Мгновенно управление было потеряно, удержаться на палубе стоило неимоверных усилий. Рулевой привязал себя толстым тросом к штурвалу, а матросы укрылись за фальшбортами[248].

— Спускайтесь в каюту, сударь! — закричал Джон Клир Малышу.

— Капитан, позвольте мне...

— Нет... быстро вниз, иначе вас смоет за борт!

Малыш подчинился. Он спустился в каюту, чрезвычайно обеспокоенный, но не столько за себя, сколько за груз. Все его состояние было на этом судне, терпящем бедствие... Если груз утонет, ему уже никогда не оправиться...