Двадцатого февраля стояла ясная погода. Вечером солнце скрылось за линией горизонта внезапно, как это бывает в южных широтах. Надвигалась ночь, и вскоре стало совсем темно, луна должна была взойти только в десять вечера. Эрик, несший первую вахту, неслышными шагами прохаживался по шканцам[165], и ему казалось, что вместе с Броуном исчезли все злые силы, угрожавшие экспедиции. «Лишь бы англичанину не взбрело в голову дожидаться нас на Мальте или в Суэце»,— думал Эрик, а это было не только возможно, но и вполне вероятно. Тюдор Броун мог покинуть судно, чтобы избежать длительного перехода по Атлантическому океану, который «Аляска» должна была сделать, прежде чем через Гибралтар войти в Средиземное море. Пока судно будет огибать Францию и Испанию, он сможет, если ему заблагорассудится, провести неделю в Париже или в любом другом городе, чтобы потом встретить «Аляску» в одном из тех портов, куда она зайдет за почтой, будь то Александрия или Суэц, Аден или Коломбо на Цейлоне, Сингапур или даже Иокогама.

Но пока неприятный попутчик отсутствовал, и этого было вполне достаточно, чтобы все почувствовали большое облегчение. Поэтому обед, состоявшийся, как обычно, в половине седьмого, прошел в самой сердечной и непринужденной обстановке. За десертом провозгласили тост за успех экспедиции, который каждый про себя, более или менее отчетливо, связывал с исчезновением Броуна. Затем все поднялись на палубу, чтобы выкурить сигару.

Ночь стояла темная. Вдали, на севере, светились огни маяков на мысах Сен-Матье, Пьер-Нуар и Уэссан. На юге остались позади яркий фонарь Бек-дю-Ра и цепочка мигающих огней Тевеннека.

Неподвижный свет на скале Бек-дю-Ра указывал, что «Аляска» идет верным курсом. Слева по борту через каждые четыре секунды вспыхивали и тотчас же гасли огни на острове Сен. Свежий северо-восточный ветер ускорял ход корабля, и, хотя море становилось неспокойно, судно испытывало лишь незначительную бортовую качку. Как раз в ту минуту, когда пассажиры вышли на палубу, матрос на корме заканчивал подъем лага[166].

— Десять с четвертью узлов[167],— ответил он капитану, который подошел к нему, чтобы узнать результаты измерения.

— Прекрасная скорость! Если бы удалось выдержать ее на протяжении пятидесяти — шестидесяти дней! — сказал, улыбаясь, доктор.

— Вы правы — тогда и угля не пришлось бы много расходовать,— заметил капитан и отошел от доктора, чтобы спуститься к себе в каюту. Там он вынул из большого ящика наклеенную на холст карту, лежавшую под барометрами и морскими часами, и развернул ее на письменном столе, освещенном ярким светом большой карсельной лампы. Карта, составленная британским адмиралтейством, показывала самые мельчайшие особенности прибрежной морской полосы между 47° и 49° северной широты и 4° и 5° западной долготы от Гринвича, то есть тех самых мест, где сейчас находилась «Аляска». Величина карты составляла почти квадратный метр. Очертания побережья, острова, неподвижные и вращающиеся маяки, песчаные отмели, глубины — все, вплоть до путей следования, было подробнейшим образом обозначено на этой карте. С такой схемой и компасом, казалось, и ребенок проведет самый большой корабль через эти коварные места, где еще недавно опытный офицер французского морского флота, лейтенант Маж, исследователь Нигера[168], потерпел крушение на корабле «Мажисьен» («Чародейка»), после того как там уже затонул пароход «Сане» и многие другие суда.