В это время дверь отворилась, и в комнату вошел Непапинас.

Глава XII

Глава XII

С четверть часа Дэвид и старый врач-индеец молчали. Карриган не почувствовал боли, когда Непапинас снял с него повязку и начал промывать ему рану принесенной примочкой. Перед новой перевязкой Дэвид мельком взглянул на себя в зеркало. Он впервые взглянул на свою рану, ожидая безобразного шрама. Но, к его удивлению, от раны не осталось и следа, кроме багрового пятна над виском. Он взглянул на Непапинаса, и ему не нужно было передавать словами возникший у него вопрос.

Старый индеец и так понял его, и его высохшее лицо искривилось усмешкой.

— Пуля задела камень; в голове — камень, не пуля, — объяснял он. — Череп почти проломило, но Непапинас его поправил своими пальцами, вот так, вот так.

Горделиво смеясь, он принялся своими крючковатыми пальцами показывать, как производил операцию.

Дэвид молча пожал ему руку; Непапинас наложил чистую повязку, а затем ушел с теми же своими особыми смешками, словно он ловко подшутил над белым человеком, вырвав его своим искусством из когтей смерти.

Между тем на реке шла своя работа. Пение гребцов прекратилось, кто-то низким голосом отдал команду, и, взглянув в окно, Дэвид Увидел, что судно отходит от берега. Он подошел к столу и закурил сигару, предложенную ему женой Сен-Пьера.

Итак, он перестал быть Дэвидом Карриганом, охотником за людьми. Еще несколько дней тому назад ему безумно волновала Кровь эта страшная игра один на один, игра, в которой лицом к лицу Встречались с картами в руках Закон и Преступление. Ставкой была жизнь; ничьей быть не могло: кто-нибудь из двоих должен был проиграть. И если бы кто-нибудь сказал ему тогда, что он скоро встретится с жалким калекой, знавшим Черного Роджера Одемара, то с какой жадностью он стал бы ждать этой встречи! Погрузившись в эти мысли, он взад и вперед ходил по толстым коврам, покрывавшим пол каюты. Он ясно сознавал, что, несмотря ни на какие старания, уже не мог бы вернуть своих прежних волнений, былого увлечения. Нельзя было лгать самому себе. В эту минуту Сен-Пьер куда больше занимал его, чем Роджер Одемар. А жена Сен-Пьера, Мари-Анна…

Его взгляд упал на скомканный платочек, забытый на клавишах пианино. А когда он быстро схватил его, им снова овладело чувство унижения и стыда. Он выпустил из рук платок, словно его начал упрекать голос того великого долга, которому он отдал всю свою жизнь. До сих пор он был чист. И в этом была его высшая гордость. Он ненавидел тех, кто чем-либо запятнал себя. Кто был способен покрыть позором чужое имя, казался ему достойным смерти. А здесь, в святилище этого рая, ему самому пришлось вступить в эту величайшую борьбу всех веков.