– Сейчас он в Любляне.
– Именно. «Богоискатели, евразийцы и возрождение России». Такую его работу помните?
– Как же, как же, – в тон Штирлицу ответил Родыгин. – Его брат – умница поразительная, бывший ректор Новороссийского университета. Математик первой величины. Я в свое время пытался дать философский анализ его работы «Об уравнении механики по отношению к главным осям» – поразительное, знаете ли, сочинение. А братец в политику лезет?
– Лезет. И это хорошо. Вы его сведите потесней с генералом Скородумовым и Штейфоном – есть у меня к вам такая просьба.
– Неужели все-таки собираются на нас лезть? – спросил Родыгин, и Штирлиц понял, что он имел в виду.
– Собираются, – твердо сказал он. – И, по-моему, очень скоро.
– Сколько ж крови прольется, господи, – тихо сказал Родыгин, – сколько же крови русской прольется…
Лада сидела возле открытой двери и уже не прислушивалась больше к внезапному скрипу тормозов и к шагам редких прохожих на улице. Она сидела на чемодане и смотрела в одну точку перед собой, и лицо ее было осунувшимся, и она не плакала, хотя понимала теперь отчетливо, что осталась одна и что вольна она плыть по реке и смотреть на облака, и видеть уходящие мимо берега. Часы пробили три, и Петара не было, и никогда больше не будет, и случилось это все потому, что она всегда хотела плыть и не научилась за себя стоять, а побеждают только те, что шумливо и яростно, до драки, стоят, и стоят они не за Петаров или Иванов, а за себя лишь или за детей, если они появились, а Лада хотела, чтобы все было так, как есть, и не умела стоять, и Петара нет, и плыть ей больше некуда, да и незачем – скучно…
стоят стоятьОна поднялась с чемодана («Сверху лежал мой серый костюм, наверное, измялся вконец, – машинально отметила она, – и летнее пальто тоже измялось, оно лежит сразу же под костюмом, в Швейцарии же холоднее, чем здесь, обязательно надо иметь наготове пальто»), прошлась по комнате, остановилась возле зеркала и долго рассматривала свое лицо, и увидела морщинки возле глаз и у рта, и, странно подмигнув своему изображению, тихо сказала:
– Скорее бы, господи, только б скорей все кончилось.
А потом она легла на тахту и закурила, и вспомнила тот осенний день и вкус того мороженого, и ощутила на своем плече осторожную руку Петара, и услыхала, как барабанил тогда дождь за окном, и подумала, что люди всю жизнь обманывают самих себя и понимать это начинают только тогда, когда все кончается и вернуть прошлое невозможно. Да и не нужно, в общем-то…