Гиммлер взял у меня доклад, положил снова в портфель и запер в сейф. Я уже собирался уходить, когда он сказал:

«Теперь вы понимаете, чем я обеспокоен. Мир смотрит на Адольфа Гитлера как на сильного человека, таким он должен войти в историю. Великая германская империя после войны будет простираться от Урала до Северного моря. Это будет величайшей заслугой фюрера».

Теперь мне стали понятны многие вещи, но прежде всего я хотел узнать, сколько человек посвящено в эту тайну. Я осторожно спросил штандартенфюрера Брандта, секретаря Гиммлера, — что он знает о секретной рукописи в синей папке на двадцати шести страницах.

«Вам об этом сказал рейхсфюрер?! — воскликнул Брандт. — Вы не понимаете, какой опасности подвергаетесь! Вы, иностранец, знаете нашу сокровеннейшую тайну!»

Я успокоил его, а Брандт сказал, что, кроме Гиммлера, об этом известно очень немногим, в частности Борману, возможно, Герингу».

Через неделю Керстен сделал еще одну запись на ту же тему — о болезни Гитлера:

«Сегодня я снова обсуждал с Гиммлером доклад о болезни Гитлера. Он сам спросил меня — не пришла ли мне в голову мысль, как помочь Гитлеру. Я посоветовал провести курс лечения малярией. Гиммлеру постарался объяснить, что над всем немецким народом нависла ужасная угроза — им управляет человек, больной прогрессивным параличом. Это самое худшее, что может быть во время войны, когда Гитлер принимает решения самовластно, по собственному усмотрению… Я объяснил Гиммлеру, что болезнь повлияет на мозг, произойдет ослабление умственных способностей, утратится критическое отношение к действительности. Как одно из проявлений болезни возникнет мания величия. Я не понимал, как Гиммлер мог оставить Гитлера на попечение Морелля. Он сам, говорил я, принимает на себя страшную ответственность, допуская, что могут отдаваться приказы, которые продиктованы человеком, страдающим такой страшной болезнью. Кто может разобрать, отдаются ли приказы в момент просветления или обострения болезни. А приказы определяют судьбу миллионов… Гиммлер на это ничего не сказал. Я стал более откровенен и сказал, что он должен считать Гитлера больным человеком, согласиться с мыслью, что он уже не тот фюрер, которого Гиммлер когда-то знал. «Я об этом думал, — ответил Гиммлер. — Вы рассуждаете логично, но практически дело куда сложнее. Я уже говорил вам, что мы проиграем войну, если фюрер выйдет из строя. Поймите, мы не можем на переправе менять лошадей посреди реки». Я возразил Гиммлеру: «Не могу понять, — разве при авторитарном режиме трудно заставить народ принять такие вещи… Не надо забывать и министра пропаганды, он достаточно ловок, чтобы объяснить все, что нужно. Немцы, как и союзники, отнесутся, скорее всего, к смене Гитлера как к реальной возможности заключить мир, которого все ждут». «Это верно, — согласился Гиммлер, — но мы находимся в тупике. Воля фюрера — смотреть смерти в глаза и назначать своего преемника. Вокруг будущего преемника немедленно разгорится жестокая схватка между армией и партией. Это сказалось бы катастрофически на положении внутри страны». «Но, господин рейхсфюрер, — продолжал я убеждать, — в ваших руках войска СС, у Геринга — военно-воздушные силы. Если вы объясните положение группе виднейших генералов, сообщите, что фюрер тяжело болен и в интересах нации он должен отказаться от своего поста, все с благодарностью и одобрением воспримут ваше предложение, как акт, достойный мудрого государственного деятеля. Не забывайте, господин Гиммлер, — добавил я, — новый фюрер прежде всего должен добиваться заключения почетного мира. В этом генералы, несомненно, поддержали бы вас».