Она распалась по обеим сторонам и обнажила худощавое желтовато-белое, полностью голое тело. Андрей встал и набросил вторую рясу на нагой труп.

– Это доминиканцы, – сказал он. – Их заставили снять белые рясы и завернуться в черные накидки. Веревки не давали рясам спадать. Это не те черные монахи, которых мы ищем.

14

14

Темнота и прохлада оказывали благотворное воздействие, хотя внутренне Павел продрог. Но снаружи он горел, и к тому же в этой темноте и прохладе было что-то близкое, знакомый запах, какое-то домашнее ощущение. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Наконец он понял, что в помещении еще кто-то есть.

– Миссия выполнена, – сказал он и больше почувствовал, чем увидел, как аббат Мартин поднял голову. – Отец, прости меня, ибо я согрешил.

– Ego te absolve, брат Павел.

– Она снова в безопасности, преподобный отец. Я совершил много ужасного, но она снова в безопасности.

Аббат Мартин не ответил. Павел, которому между тем стало понятно, что он лежит на своем ложе в келье глубоко в скале монастыря, поднялся. От движения у него закружилась голова. Казалось совершенно невозможным, что он сумеет продержаться в таком положении еще хотя бы мгновение, но потом ему даже удалось свесить ноги с кровати и поставить их на пол. В нем звучали барабанный бой и колокольный звон одновременно, звоном колокола в нем дрожала боль избитого до синевы тела. Другая, гораздо более приглушенная и одновременно более сильная дрожь, билась у него внутри. Как в этом состоянии он смог прийти в себя?

– Ты слышишь ее? – спросил аббат Мартин откуда-то издалека.

Павел кивнул.

– Ты чувствуешь ее?

– В моей крови, в моем теле, в моей душе, – прошептал Павел.

– Ты правильно поступил, брат.

– Она снова в безопасности.

Аббат Мартин покачал головой.

– В безопасности, почтенный отец. Тот ребенок оказался молодой девушкой, которую торговец принял в свою семью. Ребенок мертв. Торговец и его семья мертвы. Они прошли через очищающий огонь, и, если они согрешили, их грехи падут на мою голову.

Аббат посмотрел на него. Казалось, что его лицо парило в темноте и выглядело худым, серым и старым.

– Слуга и служанка, которым в свое время помог брат Томаш, совершив измену, также мертвы. Больше не осталось никого, кроме тебя и Хранителей, которые знают о ней, и ни одной живой души, которая нашла бы к нам путь.