— Уж вы извините, сударыня, на первый-то раз не совсем удалось, потому — не огляделась я ещё, да и дело это спешное, — оправдывается кухарка.

— Да как же ты, моя милая, говорила, что всё умеешь?

— Ну что ж, оно и точно, что умею, а только не удалось… Кто ж его знал, что оно не удастся?

— Да ты умеешь, например, сделать драчёное[227]?

— А что это такое драченое?

— Как что? Известно что — кушанье такое! Ведь ты кухарка, стало быть, должна знать.

— Нет, матушка сударыня, таких кушаньев я и не слыхала; а вы извольте сказать, что оно такое, так я вам состряпаю в лучшем виде, как быть следует.

— Ну а шмандкухен[228] умеешь?

— Как вы изволите сказать-то-сь?

— Шмандкухен!

— Это что же такое? Мне и не выговорить-то. Отродясь не слыхала.

— Ты же у немцев жила, сама говоришь!

— Так что ж, что у немцев? Я точно у немцев жила, только в нянюшках служила и у полковника тоже служила… А вы уж, матушка, это не дело требуете. Я как есть куфарка, так вы мне закажите биштек али суп — я вам изготовлю.

— Ну вот ты дрянь и изготовила!

— Это уж, матушка, не от меня, а от Бога, потому — случай такой вышел, я вам и докладываю. А только вы не дело требуете и я не знаю, как вам угодить, потому как я всегда на хороших местах жила и все были мною навсягды оченно довольны.

— Ты сколько сегодня говядины купила?

— Сколько приказывали — пять фунтов значить.

— Сколько же ты дала за неё?

— Шесть гривен, матушка. Всё равно, что на суп, то и на биштек брала.

— Да ведь ты это не филей зажарила.