– И я тоже рад, командир. Как твоя голова?

– Ох, просто раскалывается. День и ночь напролет так и ноет. Тьфу, мне порой даже тошно! А как ты, паренек? С тобой-то что вдруг случилось?

– Один друид ткнул мне в спину серпом.

– Да неужто? Серпом, говоришь? А туда ли он метил? Яйца-то у тебя, проверь, целы?

– Центурион Макрон, – строго вмешался в их беседу хирург. – Этот раненый еще плох и нуждается в отдыхе. Его лучше не беспокоить. Так что, будь добр, лежи себе тихо, а уж тогда я, так и быть, позабочусь, чтобы тебя вдоволь потчевали вином.

Услыхав про вино, Макрон тут же заткнулся. Хирург с санитарами давно ушел, но, только обретя уверенность, что никто их не слышит, бравый вояка повернулся к Катону и горячо с придыханием зашептал:

– Прошел слушок, что ты отбил-таки и сынишку, и жену генерала. Мне говорили, почти целехонькими, недостает только пальца. Значит, считай, дельце выгорело! Похоже, для нас это пахнет парочкой наградных знаков.

– Это было бы здорово, командир, – устало отозвался Катон.

Ему ужасно хотелось спать, но радость встречи со старым товарищем оказалась сильнее изнеможения, и он улыбнулся.

– Что тут смешного?

– Ничего, командир. Просто я радуюсь, что ты снова рядом. Я ведь думал, тебя нет в живых.

– Меня?

В голосе Макрона прозвучала обида.

– Ну знаешь ли, для этого нужно что-нибудь большее, чем уловки каких-то друидов. Погоди, я им еще покажу. Эти мерзавцы не раз подумают, прежде чем ткнуть мечом в мою сторону, уж ты мне поверь.

– Да я и так тебе верю.

Катон вдруг почувствовал, как тяжелеют и сами собой закрываются его веки. Он вроде бы хотел что-то сказать, но забыл что. Макрон, лежа рядом, продолжал сетовать на больничные строгости, уверяя, что, если возомнивший о себе лекаришка еще раз попробует его отчитать, он выпустит ему кишки.

– Командир? – подал голос Катон, поймав наконец ускользавшую от него мысль.

– Да?

– Могу я попросить тебя об одолжении?

– Разумеется, паренек. А в чем дело?