Настоящий, опытный дознаватель никогда не допустит, чтобы жертва преждевременно умерла: недаром этому тайному умению в легионах обучали с особенной тщательностью. Грань между болью нестерпимой и болью, за какой следует смерть, настолько тонка, что стоит перестараться – и допрашиваемый, вместо того чтобы сломаться, освободится от жизни, а с нею и от страданий, поэтому даже начинающим палачам первым делом внушали, что пытки надлежит длить очень долго, внимательно следя за тем, чтобы скрывающий что-то преступник не ускользнул в иной мир. Тогда рано или поздно он выложит правду из одного ужаса перед чередой новых мучений.

Гортензий кивнул в сторону огня:

– Я его чуток поджарил, и только.

– Сказал он что-нибудь нам полезное? – осведомился Квинтилл.

– По большей части несет все ту же дикую околесицу.

– То есть так и стоит на том, что Каратак явится его вызволять? – спросил легат.

– Так точно, командир.

Истерзанная спина принца просто притягивала взгляд Веспасиана, не давая ему отвернуться.

– Как по-твоему, врет он или не врет?

Гортензий поскреб шею и кивнул:

– Вряд ли врет, если только у него упрямства не больше, чем у целого ослиного стада.

– Интересное присловье, – заметил Квинтилл. – Никогда раньше такого не слышал. Оно местное или наше, латинское?

– Это не присловье, а мое мнение, – сухо ответил Гортензий. – Так что́, командир, мне продолжать или как?

Последний вопрос был обращен к легату, и Веспасиан оторвал от пленного взгляд.

– Что? А, да… валяй. Но если он будет петь ту же песню, можешь заканчивать. Тебе пора отдохнуть.

– Заканчивать, командир?

Гортензий наклонился, взялся за древко копья и вытащил из огня раскаленный светящийся наконечник. Воздух вокруг него дрожал от жара. Посыпались искры.

– Ты имеешь в виду – совсем?

– Да.

– Очень хорошо, командир.