– Так эти солдаты находятся тут по велению Его Величества?

– А мы-то понять не могли, откуда они взялись!

– Увы, господа! Вы видели полки, которые Людовик позаимствовал у своих заграничных родственников, чтобы обороняться от парижан! Разумеется, сам он это отрицает, говоря, что солдаты призваны едва ли не охранять депутатов, что они будут отправлены восвояси, как только в столице утихнут волнения и болтуны из Пале-Рояля прекратят мутить воду… Может, это и так, господа. Может, у государя были и добрые намерения. Но ведь надо же чувствовать обстановку! Надо же соотноситься с общественным мнением, в конце концов! Народ считает, что король не доверяет ему. С какой стати тогда народ будет доверять королю? В толпе говорят, что войска пришли перебить депутатов и всех, кто приветствует революцию. Можно ли было ожидать иной реакции, господа?! В Париже вот-вот вспыхнет бунт, вот что я вам скажу! Бунт – и революция тогда коту под хвост! Если чернь устроит беспорядки, Учредительное собрание окажется бессильно! Самые лучшие намерения, самые просвещенные нравы – ничто по сравнению с ужасом гражданской войны!

– Вы сгущаете краски, – сказал Кавальон.

– Уверен, что все образуется, – поддержал его литератор.

– Интуиция подсказывает мне, что кровопролития удастся избежать и уже через год мы будем жить под сенью новых законов, в стране, свободной от пережитков и злоупотреблений! – провозгласил д’Эрикур.

– Что ж, было бы отрадно, если бы мое предсказание не сбылось, – рассудил маркиз. – Однако не отобедать ли нам, друзья? Мой повар приготовил замечательных куропаток, а разделить трапезу с героями революции, рискнувшими жизнью ради свободы, было бы истинной честью!

«Вот я и в герои революции угодил! – подумал Помье. – Чего только не бывает в этой безумной жизни! Интересно, что сказала бы Тереза, узнай она, что жила не просто с неудачливым писателем, а с важной исторической фигурой!.. Бедная Тереза, где-то она нынче?.. И жива ли… Впрочем, даже если умерла, это не повод отказаться от обеда».

Маркиз и его гости переместились в столовую. Писатель, взволнованный продажей шкатулки и близостью ее нового обладателя, так накинулся на обед, что сам себе удивился, непривычная ситуация сделала его невероятно прожорливым. На Кавальона, судя по всему, та же история действовала противоположным образом: алхимик отщипывал крошечные кусочки от пирога, клал их в рот и глотал с таким усилием, словно они не пролезали в его горло. Виконт сохранял самообладание. Он вел светскую беседу, какая полагается в знатном доме, но заговорить об инкрустированной шкатулке никак не решался.