Сама Твигги была лишь свежайшим из лепестков беспрецедентно расцветшего бутона английской моды. В самом деле, к 1966-му даже Италия снизошла и оценила английские усилия, причем лишь с малой толикой иронии. Итальянский журнал Epoca назвал Мэри Куант «королевой мини-юбок», а бутики «Леди Эллен» и «Лорд Кингсэй» открылись ни много ни мало в Милане. Как многие валлийцы, Мэри Куант быстро обернулась англичанкой. Она видела свою миссию в том, чтобы «создать этакую солянку из одежды и аксессуаров – свитеров, шарфов, сорочек, шляп, украшений и всяких особенных штучек-дрючек». Вряд ли этого хватило бы, чтобы выделиться из толпы других дизайнеров, так что она пошла дальше. Ей хотелось, по ее же словам, творить «одежду, которая больше подходила бы для жизни, больше для реальных людей, гораздо больше для молодых и энергичных… одежду, чтобы двигаться, бегать и танцевать». Этой идее суждено было иметь большие последствия, не столько для самой страны, сколько для восприятия ее другими. Молодежь стала новым рынком; молодость – это все. Коллекции Куант – ярких цветов, острых силуэтов, бесконечно пластичные, – с Кингз-роуд в Челси и через Соединенные Штаты разошлись по всем континентам. Да, по заслугам именовали Куант «Королевой моды».

Она обладала воображением и могла шикарно подать простые хлопковые и льняные материи, шотландку, фланель и даже ПВХ-материалы (обожаемые фетишистами). Для нее между тканью и формой мог существовать только брак по любви, никак не по расчету. К 1966 году ее наградили орденом Британской империи, ее компании приносили более 6 миллионов фунтов стерлингов в год, и 500 моделей одежды выходили из-под ее швейных машинок ежегодно. Бутик-стиль пошел в гору и в других местах; лидерство держала Карнаби-стрит. Концепция новых нарядов крутилась вокруг нового типажа, который в общем-то сама мода и создала: «куколка», худенькая, юная, уверенная в своей сексуальности и обеспеченная. Ибо, несмотря на фонтанирование Куант и прочих, новые тренды оставались далеко за пределами возможностей «докерских жен». Твигги, к примеру, не впечатлилась. «Bazaar на Кингз-роуд, – сказала она, – для богатеньких девушек».

* * *

Театр же, казалось, принадлежал богатым патронам. Господствующим реквизитом на сцене театра в начале 1960-х по-прежнему была кухонная раковина. На сцене царило темное, «шершавое», сознательно неэлегантное – абсолютно в соответствии с ожиданиями и запросами состоятельной публики. А когда перемена произошла, то произошла она издевательски.

Джо Ортон родился простым «Джоном», в стопроцентно рабочей среде. После обучения актерскому мастерству он встретил амбициозного писателя Кеннета Халлиуэлла. Когда они заявились в офис их будущего агента, Пегги Рамсей, чтобы обсудить совместный роман, у нее осталось одно ясное впечатление: «Кеннет был писателем, а Джон, в общем, – его симпатичным и жизнерадостным любовником». И все же именно партнеру в итоге досталась корона. Ортон никогда особенно не стремился быть автором, и то, что он не считал писательство своим призванием, сыграло в его пользу. Его больше привлекал процесс, чем статус.