«Какое, милые, у нас Тысячелетье на дворе?»
Но именно такая позиция отличает главного героя романа. Юрий Живаго – образованный, культурный интеллигент, который, претерпевая все сложности исторических перемен, так и не может понять сущности революции Красного Октября со всеми ее противоречиями. История как субстанция бытия, равно как и творец истории – эти понятия для него имеют значение неких трансцендентальных сил, принципиально чуждых ему.
Но именно такая позиция отличает главного героя романа. Юрий Живаго
И подтверждением этого являются следующие строки из романа: «Истории никто не делает, её не видно, как нельзя увидать, как трава растет. Войны, революции, цари, Робеспьеры – это её органические возбудители, её бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту, как святыне»[408].
«Истории никто не делает, её не видно, как нельзя увидать, как трава растет. Войны, революции, цари, Робеспьеры – это её органические возбудители, её бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту, как святыне»
Вот почему автор данной статьи приходит к следующему определению: роман «Доктор Живаго» является литературной попыткой обоснования обывательского образа жизни как этический идеал. Вот почему в нем нет тех живительных токов драматургического развития отношений всех населяющих этот роман, которые придали бы ему художественно-органическую целостность. Вот почему роман внутренне рассыпается. И от этого не спасает ни поэтический язык Пастернака, ни высокохудожественные зарисовки природы.
Но есть и еще одна грань трагедийности поэта, обусловленная внутренней природой самого художника, его обостренной чувствительностью к противоречиям мира. И отменить ее не в силах ни личное благополучие художника, ни самые дружеские отношения с властью, ни личное счастье, ни сам художник.
Говоря о трагедии конкретного художника, всякий раз надо стараться понять/познать ее конкретную меру, ибо через нее проговаривается не только художник, но сама эпоха. Но такой подход – слишком тяжелая ноша, чтобы не соблазниться мифом: все сходится, противоречий нет, красиво и удобно. Но если это годится для идеологов культа, то настоящий художник всегда протестует против мифотворчества.