Он попытался было потеснить своего противника, однако тот твердо стоял на ногах и оставался совершенно бесстрастным: плечи развернуты, рука будто застыла, но кисть двигалась с необычайно быстротой. Внезапно его шпага рванулась вперед, и самому Пардальяну пришлось отскочить назад.

— Примите мои поздравления, — произнес шевалье, отвечая подобным же ударом, — у вас были все шансы убить меня… Кроме, пожалуй, одного. Он-то меня и спас!

Пардальян перешел в атаку и, будучи блестящим фехтовальщиком, мог бы не раз нанести своему противнику укол в грудь, но он обещал метить только в лицо и перестал бы уважать себя, если бы не сдержал слова.

Между тем наступало утро. Начинали распахиваться окна, в которых уже появились головы любопытных, желающих присутствовать на этой дуэли, которая никого, впрочем, особенно не напугала. Ведь не было ничего необычного в том, что два дворянина, проведя ночь в пользующемся дурной славой кабачке, сцепились из-за прекрасных глазок какой-нибудь кокетки. Внезапно зрители вздрогнули, ибо один из сражавшихся испустил ужасный крик — крик смертельно раненного человека… Однако никто из соперников не упал!

Вскрикнул незнакомец. После целой серии искусных выпадов Пардальян уколол его в лоб. Шпага проткнула маску, и та осталась висеть на острие.

— Женщина! — изумился Пардальян.

Он сразу же опустил шпагу, и черная маска соскользнула на мостовую. Пардальян несколько мгновений задумчиво смотрел на нее, а затем поднял глаза на своего противника. Он тут же узнал эту женщину, и его смущение как рукой сняло.

На лбу у Фаусты алело маленькое пятно крови. Она подняла лицо к небу, словно демонстрируя ему это красное пятнышко, эту едва различимую ранку, которая сама по себе была совершенно неопасна. Может быть, она думала о том, что шпага грубо коснулась не плоти ее, но — души! Фауста считала себя поверженной, побежденной, униженной. Впервые ее вере был нанесен удар.

Пардальян с преувеличенной любезностью и несколько театрально снял шляпу, отступил на два шага и поклонился:

— Если бы я знал, что удостоился чести скрестить шпагу с принцессой Фаустой, клянусь, я бы, не сопротивляясь, отдал в ваше распоряжение собственное сердце!

Он вложил в эти слова двойной смысл. Фауста окинула его пылающим взглядом и хрипло выдохнула лишь одно:

— Защищайтесь…

Пардальян вложил шпагу в ножны. Она стала наступать на него, задыхаясь от любви и от кипящей в ней ненависти, великолепная и жуткая.

— Защищайся, или я убью тебя! — шипела она.

Пардальян скрестил руки на груди. Тогда безумие овладело Фаустой. Она схватила свою шпагу за клинок и, словно кинжал, занесла ее над головой. Она безмолвно ринулась на шевалье, и в ее сверкающих глазах отражалось смятение, охватившее ее душу. В ту минуту, когда острая сталь уже готова была вонзиться в его грудь, Пардальян молниеносным движением одной рукой схватил Фаусту за запястье, а другой — выхватил у нее шпагу. В одно мгновение Фауста была обезоружена и с криком, подобным тому, который она испустила, когда ее ранили в лоб, отступила, закрыв лицо руками.