Столкновение было ужасным. В одну минуту поле битвы покрылось десятками тел раненых и убитых. Жалобы, пронзительные крики женщин, падающих без чувств, вопли, призывающие обезумевших горожан взяться за оружие, тысячи голосов слились в один сотрясающий воздух зловещий рев. Перед теми, кто мог в этой свалке сохранять достаточно хладнокровия, чтобы наблюдать за происходящим, предстало фантастическое зрелище…

Пардальян, в одежде, истерзанной ударами пик, окровавленный, великолепный, со сверкающими глазами, с которыми контрастировала холодная ирония улыбки, словно ядро врезался в ряды лучников.

— Назад! — завопили двое стражников, державших Виолетту.

Шпага Пардальяна поднялась, завращалась в воздухе, и ее эфес ударил одного из солдат в висок. Он упал как подкошенный. Другой отпрянул назад. В ту же минуту шевалье схватил бесчувственную Виолетту и обернулся лицом к помосту.

— Убейте его! Убейте его! — вопил Гиз.

— Я побеждена! Я проклята! — стонала Фауста.

Схватка между стражей и бродягами становилась все более жестокой. Дворяне спускались с помоста и бросались к Пардальяну с обнаженными рапирами в руках. Пардальян же передал девушку Карлу и невозмутимо произнес:

— Вот ваша невеста.

Карл Ангулемский, силы которого удесятерились под влиянием этой безумной минуты, тоже растерзанный, в лохмотьях, неистовый, поверивший в возможность своего счастья, бережно взял Виолетту на руки, и она открыла кроткие фиалковые глаза, где уже не было страха.

Они обменялись взглядом быстрым, как молния. В этом страшном смятении, среди разбушевавшихся демонов, в дыму костра Мадлен, в отблесках пламени они безмолвно признались друг другу в любви.

— Вперед! — проревел Пардальян и стал прорываться сквозь водоворот толпы; за ним шел Карл, бросивший шпагу, которая мешала ему нести Виолетту. Куда направлялся Пардальян? К какому месту на этой площади, заполненной многотысячной толпой? Или он шагал наугад?..

Нет! Он видел пути возможного отступления… Пардальян — и отступление?! Однако же он выбрал именно это! А если он задумывал что-либо, он этого добивался. Добивался, улыбаясь своей ироничной улыбкой, дрожащей в уголках губ… Чего он хотел в тот момент, когда потасовка, устроенная бродягами, защищала его от врагов панцирем из человеческих тел?

— Лошади! — сказал он Карлу, указывая на прекрасных скакунов, оставленных у помоста.

Так его целью были лошади!

— Умри же, дьявол! — прорычал кто-то совсем рядом.

И почти тотчас же этот «кто-то» упал без сознания.

— Эге, да это же господин Менвиль, — проговорил Пардальян.