На этот раз он взял шпагу так, как и следует, за рукоять, и вновь двинулся вперед. Он не бежал. Это уже не был недавний стремительный натиск. Он спокойно шагал в бликах пламени. Шпага его вращалась, колола, разила, свистела в воздухе. Путь Пардальяна был устлан трупами… И он, раненный в обе руки, в шею и в грудь, в разорванной в клочья одежде, похожий на величественную статую, истекающий кровью, прикрывал своей шпагой, словно крыльями волшебной мельницы, Карла и Виолетту, двух детей, двух влюбленных, которые смотрели друг на друга, забыв, кажется, в эту восхитительную и ужасную минуту о том, где они находятся.

Пардальян добрался до лошадей в тот момент, когда человек двадцать из герцогской свиты одновременно набросилось на него. Он сжал шпагу зубами.

— Убить его! Убить! — вопили дворяне.

Пардальян подхватил Карла, держащего Виолетту, и с усилием поднял их обоих. Карл оказался на лошади, обнимая рукой сидящую перед ним девушку.

— Смерть! Смерть! — кричали нападающие…

Ряды головорезов, мобилизованных Лоизон, сильно поредели. Толпа возобновила натиск, оглашая площадь звериными воплями, ибо поняла, наконец, что у нее похитили одну из Фурко, что праздник испорчен, что один из костров не загорится! Дворяне же спустились с помоста, и лучники, и воины с алебардами вновь выстраивались в ряды…

Пардальян остался один!

Один против двух или трех сотен дворян… Один против пятисот или шестисот стражников!.. Один против двадцатитысячной толпы, словно ковром покрывающей площадь!

Пардальян улыбнулся.

— Вы та, кого я страстно люблю, — прошептал Карл, — и пусть мои последние слова будут словами счастья… я люблю вас!

— О, мой прекрасный принц, — восторженно произнесла Виолетта. — Я тоже люблю вас, и умереть в ваших объятиях для меня большое счастье…

В эту минуту крики, требующие чьей-то смерти, и вопли дикой радости вновь сменились возгласами ужаса… Карл увидел, что Гревская площадь внезапно опустела. Все бросились врассыпную… Бежали дворяне, стража, простолюдины. И лишь одинокая Фауста, стоя на помосте, в бешенстве осыпала трусливых парижан проклятиями…

К реке, к соседним улицам, спеша, устремились людские потоки… Что же произошло?

Кони, оставленные их хозяевами посреди площади, словно сбесились! Четыре сотни испуганных, ржущих, брыкающихся животных налетели на людей; они топтали их, с разбега опрокидывали, нападали друг на друга, валились на спину, снова поднимались, кусались и бегали по всей площади…

Отчего? Что было причиной этого внезапного безумия?

Еще несколько минут назад все лошади, принадлежавшие членам герцогской свиты, смирно стояли группками по шесть-восемь голов в каждой, а их поводья находились в руках нескольких лакеев.