Не прерывая своей головокружительной скачки, он опять огляделся, и ему показалось, что он узнает места, дома, улицу… Слабый лучик надежды забрезжил перед ним: это была улица Сен-Дени!.. А ведь улица Сен-Дени — это постоялый двор «У ворожеи»… Это спасение!

И с хладнокровием человека, доведенного до крайности, (которое порой появляется в безнадежных обстоятельствах), Пардальян задумал последний маневр — если, конечно, слово «задумал» может передать ту молниеносную работу мысли, которая длится считанные секунды.

За ним бешеным галопом несся отряд всадников. Он опережал их всего на два или три лошадиных корпуса. Его измученный конь, окровавленный, взмыленный, шел тем напряженным аллюром, который обычно предшествует смерти животного. Шевалье уже видел крыльцо «Ворожеи»; он приготовился… бросил поводья, вытащил ноги из стремян, затем уселся в седле на манер амазонки: как раз в это мгновение он поравнялся с трактиром — и прыгнул!

При этом он шпагой хлестнул измученное животное по шее. Обезумев от боли, но и освободившись от лишней тяжести, лошадь с новой энергией рванулась вперед, но, не пробежав и пятисот шагов, грянулась оземь… группа преследователей, словно вихрь, пронеслась мимо…

Передние, правда, заметили уловку Пардальяна и попытались остановиться, но не тут-то было. Произошла ужасная свалка. Всадники, скакавшие последними, из-за бешеной скорости врезались в ряды своих спутников.

Эта замечательная сцена разыгралась в двухстах шагах от крыльца. Все смешалось. Пять или шесть лошадей рухнули на землю, дюжина всадников, раненых или вылетевших из седел, тоже оказалась на мостовой. Стоны, проклятия, вопли тех, кто пытался выбраться из этой неразберихи, крики собравшейся толпы в мгновение ока переросли в адский шум. Прошло уже более пяти минут с того момента, как шевалье прыгнул на ступени постоялого двора, а порядок все не восстанавливался. Двое из преследователей погибли, семь или восемь было ранено, несколько лошадей испустило дух…

Между тем Пардальян очутился на желанном крыльце как раз тогда, когда все завсегдатаи и слуги высыпали на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. На их глазах Пардальян приблизился к двери, и все с удивлением и ужасом уступили ему дорогу.

Пардальян — обнаженная шпага в руке, камзол в лохмотьях, лицо и руки в крови — представлял собой зрелище столь страшное, что присутствующие затрепетали.

Он вошел в зал, бросил шпагу и остановился в нерешительности. Сделав усилие, он совладал с собой. Заметив чарку, полную вина, оставленную каким-то пьянчугой, который выбежал на крыльцо, он одним глотком осушил ее. Затем закрыл все двери и окна и с тем спокойствием, которым отличались все его действия, принялся возводить баррикаду. Между ближайшим к нему окном и дверью стоял шкаф, полный посуды. Пардальян стал толкать его. Мускулы его напряглись, вены на висках набухли. Упираясь плечами, он яростно налегал на шкаф, так что тот зашатался и сдвинулся с места…