Мэтр Клод добрался до Гревской площади и принялся пробираться сквозь возбужденные группки людей к дому, где оставил Фарнезе.

«Палач исчезнет… Моя смерть изменит все! Этот юноша не будет больше бояться меня, если узнает, что я погиб. У него останется только жалость ко мне. Да, да… Если он узнает, что я мертв, то сможет любить без страха! Несколько слов, которые я напишу им в Орлеан, откроют им правду, и тогда Виолетта сможет все рассказать ему, если захочет! Моя возлюбленная дочь, если бы ты знала, с каким наслаждением я умру для тебя!»

Он был действительно счастлив, его некрасивое лицо светилось гордостью от сознания того, какую жертву он собирался принести, от него веяло нежностью и величественным покоем… Он постучал в дверь, сказав себе:

«Как же удивится кардинал, когда я объяснюсь с ним. Я разорву наше соглашение, я прощу его, потому что его дочь… наша Виолетта… ждет своего отца. Ему нужно только пойти на улицу Барре. Ну что ж, в добрый час! Вот отец, которого моя девочка может не стыдиться!»

В его последних словах не было иронии, как можно было бы ожидать. Палач находился сейчас в таком состоянии духа, что самоотверженность и самоуничижение казались ему совершенно естественными. А ведь когда-то, у подножия виселицы, к которой влекли Леонору де Монтегю, Фарнезе побоялся забрать у него, палача, свое дитя!

Фарнезе был только трусом, а он, Клод, убийцей!

…Дверь открыл лакей в черном, который сразу же узнал его и улыбнулся.

— Я хочу видеть монсеньора, — сказал Клод.

— Поднимайтесь, — ответил лакей.

Клод перешагнул через порог и стал быстро подниматься по широкой лестнице. В этот момент шпион, который следовал за ним по пятам, тоже вошел в дом и, ничего не сказав лакею, заглянул в чулан: там его ждал небольшой отряд, подобный тому, который совсем недавно захватил кардинала. По знаку шпиона семь или восемь человек крадучись направились за палачом.

Клод подошел к двери того огромного зала, где он был недавно вместе с Фарнезе, и в ту же секунду почувствовал, как кто-то резко схватил его за руку. Он еле успел рассмотреть людей, которые окружили его, и внезапно очутился в полной темноте. Мешок из толстого сукна был наброшен ему на голову.

Клод был одарен небывалой силой. Он не издал ни одного крика, не произнес ни единого слова, он попросту мощным движением — как дикий кабан, который стряхивает собак, — освободился от повисших на нем людей. Одновременно он наудачу выбросил вперед руки, и две его пятерни, словно ужасные клешни, обхватили два горла. Двойной короткий хрип, хруст шейных позвонков — и два мертвых тела рухнули на пол.