— Посмотрите на этих женщин, господин де Пардальян, — ответил незнакомец. — Это гулящие девицы, и я не оскорбляю их тем, что так их называю. Это бедные содержательницы таверны, и пять тысяч дукатов были бы для них целым состоянием. Почему же я прочел на их лицах, что они скорее умерли бы, чем предали Пардальяна?..

— Потому что гулящие девицы и бедняки любят его! — сказал Пакетта.

— Потому что он никогда не сказал ни одного презрительного слова гулящей девице, которая вечерами бродит по темным улицам в поисках куска хлеба в обмен на несколько часов любви, которые она предлагает, — сказала Руссотта.

— Потому что много раз его шпага обращала в бегство ночной дозор, который уводил какого-нибудь горемыку в тюрьму, — вставила Пакетта.

А Руссотта добавила:

— Потому что Като говорила: «Он друг всякому, кто плачет; у него всегда найдется улыбка и очень часто — экю для того, чтобы помочь нищему. Он грубо разговаривает с сильными и нежно — со слабыми. У него железная рука для господ и хозяев, которые нас грабят, пьют нашу кровь и вешают нас. Его рука — сам бархат для тех, что бредут в ночи без крова и без надежды».

— Да, Като нам это сказала, когда собрала всех нас, несчастных гулящих девиц, пожилых и молодых. И те, кто страдал, бросились к Тамплю, чтобы освободить друга всех страждущих. И теперь я вас вижу, сударь, и как же я счастлива, что была среди тех, кто пошел приступом на Тампль! Ведь, истинный Бог, по вашим глазам и вашему лицу видно, что вы остались другом всех проливающих слезы!

Пардальян посмотрел на Руссотту. Она словно помолодела и преобразилась. Она была красива, эта постаревшая гулящая девица, красива своей невежественной и простой душой. Она плакала от радости и горя одновременно.

Радость была от того, что она вновь увидела Пардальяна, воспоминания о котором не оставляли их обеих с того самого момента, как они объединили свои скромные состояния: ведь именно о нем любили они рассказывать друг другу по вечерам, после сигнала к тушению огня. Они беседовали о его приключениях так, как если бы эти приключения произошли с кем-нибудь из рыцарей Круглого Стола… Боль же была из-за указа, только что оглашенного мэтром Гийоме.

А Пардальян, увидев эти слезы, был тронут до глубины души. Солнечный луч проник в самое его сердце, и, опустошив свой стакан, совершенно смущенный, он рассмеялся своим добрым смехом, не зная, что ответить этим трактирщицам, ибо Пардальян, который был очень умен, становился глупцом, когда сталкивался со вспышками подобного наивного восхищения. Вот уж, воистину, он не знал самого себя!