Менвиль недовольно нахмурил брови. Не то чтобы он хотел возразить, но в предательство Моревера не верил. Более того, он сам неосторожно сообщил Мореверу, которого считал приятелем, пароли и отзывы. Однако Менвиль ничего не сказал и поостерегся выказывать свое беспокойство.

— Господа, — начал герцог де Гиз, — мы получили сведения из замка. Похоже, у Его Величества появились неясные подозрения. Он больше не доверяет моей клятве.

Кое-кто из присутствующих усмехнулся.

— Итак, что же нам в этом случае предпринять? — продолжал герцог.

Вперед выступил один из заговорщиков:

— Господа, я имел разговор с дю Га. Вы его знаете, он честолюбив, но осторожен. Сейчас он служит королю, но если обстоятельства переменятся… Так вот, дю Га как бы невзначай произнес слова, которые, на мой взгляд, очень важны и которые следует принять во внимание.

— Что же это за слова, Нейи?

— Вот они, монсеньор, — с волнением в голосе ответил Нейи. — «Скажите вашему герцогу (именно так выразился дю Га), скажите ему, что он должен уехать в Париж. Под Рождество на берегах Луары холодновато; можно схватить простуду!..» Вот что сказал мне дю Га.

— И вы заключили…

— И я заключил, что Валуа не только подозревает вас… Он хочет упредить удар…

— Кто выходит из игры — проигрывает! — сердито заметила герцогиня де Монпансье, нервно поигрывая золотыми ножничками.

— Но простите, мадам, — возразил Нейи, — если наш великий вождь герцог де Гиз погибнет только из-за того, что проявит сейчас нетерпение, наше дело погибнет вместе с ним. Что будет с Католической лигой? Что станет со всеми нами? Монсеньор, я осмеливаюсь настаивать. Умоляю: завтра же покиньте Блуа. Сердце подсказывает мне, что вы в смертельной опасности.

— Нейи, — спокойно ответил герцог, — даже если смерть заглянет мне прямо в лицо, я все равно отсюда не уеду. Понадобится драться — будем драться! Так даже лучше, клянусь Пресвятой Девой! Скажу прямо, я тоже чувствую: Валуа что-то подозревает. Но, я уверен, он не осмелится ничего предпринять… по крайней мере, ничего такого, что бы угрожало моей жизни!

— Но вы же замышляете покушение на его жизнь! Почему он не может сделать то же самое?

— Он не осмелится! — твердо повторил Гиз.

Непоколебимая уверенность в собственных силах звучала в словах герцога.

— Господа, — обратился он к собравшимся, — я могу рассчитывать на вас?

— До самой смерти! — ответил взволнованный Бюсси-Леклерк.

— До самой смерти! — эхом откликнулись остальные.

— Раз так, сообщаю вам, что я назначил день и час. Ничто не спасет Валуа. Он погибнет двадцать третьего декабря в десять часов вечера. Ничто его не спасет… разве только прямое вмешательство Господа Бога…