— Значит, вы бы развелись с Екатериной Медичи?

— Да!

— Значит, вы действительно хотели бы жениться на Флоризе де Роншероль?

— Да!

— В таком случае вы, вероятно, ужасно страдаете?

— Да! Да! Да!

Минуту в королевской спальне царила тишина. Потом умирающий заговорил снова:

— Я умираю в отчаянии, это правда, но я умираю отомщенным. Руаяля де Боревера приговорили к смерти, и я надеюсь дожить до минуты, когда мне сообщат, что ему отрубили голову. Он умрет, Флориза тоже умрет. Ах, с какой прекрасной свитой мне предстоит войти в Вечность!

— Отлично, — сказал Нострадамус. — А теперь, сир, вам следует узнать, кто такой Руаяль де Боревер.

— Ну, и кто же он такой? — попытался усмехнуться король, снова садясь в постели.

— Он ваш сын! — бросил Нострадамус, страшный в своем величии.

Генрих II несколько минут выглядел подавленным: у него было столько любовниц, что тот, кто убил его, тот, кого скоро отдадут на растерзание палачу, вполне мог оказаться его незаконным сыном… Он лихорадочно перебирал в уме все свои любовные приключения, всех женщин, которых знал… Он обшарил все уголки памяти… И с особой прозорливостью, которую иногда дает агония, почти мгновенно проанализировав всю свою жизнь, признался самому себе: нет, такого не может быть! И покачал головой.

— Если бы то, что вы сказали, было правдой, это действительно было бы ужасно. Но вы лжете. Кроме моих законных детей, я никогда не знал никакого сына!

На губах Нострадамуса промелькнула слабая улыбка. Он наклонился к королю и, глубоко вздохнув, прошептал имя:

— Мари де Круамар!

По телу короля пробежала дрожь, он протянул вперед руки, словно желая отодвинуть от себя призрак.

— Теперь вспомнили, не правда ли? — с горечью спросил маг.

— Вовсе не я убил эту несчастную! — пробормотал Генрих.

— Знаю. Ее заколол кинжалом ваш брат Франсуа. Убил ее из ревности.

— Да-да… Это было ужасно! Я так часто раскаивался в грехах моей юности! Вот это правда: мы с Франсуа преследовали девушку… Мы приказали заточить ее в Тампль… Вы плачете?