До сегодняшнего дня по поводу, как сложатся отношения с полковником дальше, Илья размышлял исключительно в моменты внутреннего затишья, когда поднятая со дна души муть порождала страх оказаться под прессом системы, воевать с которой означала, самому набросить себе верёвку на шею.

После разговора с Рученковым Богданов стал думать об этом постоянно. Не потому, что тревожило ощущение приближения беды, просто срабатывал рефлекс искать выход из любой, пусть даже самой безвыходной ситуации или, как любил повторять отец, включать в работу инстинкт самосохранения.

Беда в том, что, кроме предчувствия опасности, инстинкт не выдавал ничего, что давало бы мозгу возможность начать разрабатывать систему защиты. И хотя вариантов было несколько, на ум не приходило ничего, что можно было взять за основу и уже на основании этого строить редуты обороны, а может быть, даже помышлять о возможности контрудара.

От дома до «Мариотт Гранд Отель» двадцать минут езды на автомобиле. Илья выехал за час. Именно в эти часы существовала наибольшая вероятность угодить в пробку в то время, когда об опоздании не могло быть и речи. Никогда никому Богданов не позволял укорить его в непунктуальности.

За окном моросил дождь. Крупные, похожие на слёзы капли, ударяясь об стекло, соединялись с другими каплями и, превратившись в ручьи, устремлялись вниз. Стоило автомобилю начать движение, как дождь, превращаясь в плачущий ветер, заставлял ручейки в виде водяных полос устремляться в обратном направлении.

«Надо же, — подумал Илья. — Зима и дождь. По логике понятия несовместимые. По природе же, наоборот. Хотя, чему тут удивляться? У природы свои законы. Захочет поплакать — небо зайдётся дождём, появится желание похохотать — солнце будет светить так, что зима покажется летом. Как и в жизни, добро и зло понятия несовместимые, в то же время живут рядом, иногда настолько близко, что теряешься, чего в человеке больше.

От философских размышлений мысли вернулись к Элизабет.

В ближайшие полчаса он увидит глаза француженки, что должно было радовать, но никак не напрягать.

В голове же бесновалась мысль: «Гришин и Элизабет заодно».

Что именно заставляло думать так, Богданов не только не знал, но даже и не пытался обдумать, все естество поглощала боль.

«Душе не прикажешь. Болит, значит, тому есть причина. Диагноз это или плод усталости покажет время.

С того дня, как история с тайником вошли в его жизнь, Богданов стал ловить себя на мысли, что постоянно думает о слежке. Маниакальное ощущение, будто некто маячит за спиной, заставляло оглядываться, следить за отражением в витринах магазинов, а иногда просто останавливаться, чтобы, пропустив прохожих, проследить за теми, кто остался позади.