Коскинен объяснил Унха создавшуюся ситуацию.

Унха думал.

Рана его горела, и собирать разбегающиеся мысли было трудно.

— Господин поручик, вы не раздумали еще насчет своего честного слова? — сурово спросил Коскинен.

— Нет.

— Темно, темно, — прошепелявил Сара.

— Внесите сюда еще лампу, — приказал Коскинен.

Унха думал: «Где теперь мои родные? Что они знают обо мне? Где мой отец и мать, которая так любила меня? Что я знаю о них и о братьях и сестрах, разбросанных по Финляндии?»

И снова начиналась отчаянная боль.

«Господи, если я не умру, как мне будет хорошо жить! Я узнал своих товарищей, я узнал, как надо жить».

И он с благодарностью посмотрел в лицо Коскинена и других ребят-лесорубов, обступивших его плотною стеной, таких дорогих, стоящих сейчас почему-то без шапок.

Он постарался в глазах Коскинена прочесть, какого ответа ждет он от него, какого ответа желает.

Но глаза Коскинена были по-прежнему спокойны и только казались немного печальнее.

— Я не верю ни одной клятве поручика, ее съест или фельдфебель, или генерал, — звучал словно издалека его голос.

— Так ты, значит, предлагаешь взять поручика заложником? — радуясь, произнес рыжебородый.

Поручик и фельдшерица вздрогнули.

— Нет, — спокойно сказал Унха и облегченно вздохнул: мысли его прояснились совсем. — Нет… Оставьте поручика здесь, в Куолаярви. У Советской республики много своих дел и без меня.

И тогда Унха увидел, как засияли радостью глаза Коскинена. Коскинен порывисто встал.

— Спасибо, Унха. А как ты решаешь, Сара?

— Что скажет Инари, тому и быть. Инари я верю. Мне бы пить.