— Нет, честное слово даю вам, товарищ партизан, я говорю истинную правду.

— Ну и говори, я тебе не мешаю.

Теперь, засыпая на лавке, Каллио вспомнил про испуг пожилого хозяина, и ему опять стало смешно.

В деревне было шумно и весело.

Трещали разложенные вдоль улицы костры. У огня грели руки прохожие и люди, не попавшие на ночевку в помещение; все было переполнено сверх меры.

Хелли жаловалась на сына возчика, взятого отцом в этот поход:

— Мама, он меня дразнит!

Мальчику было семь лет, кочевая жизнь ему, видимо, очень нравилась.

— Сплава-то нет, и все реки на свете замерзли, и никакие веники к нам не приплывали. Мы потому все идем, — говорил он, — что никто не хочет платить недоимок и ждать, чтобы ленсман все отнял. Вот.

А маленькая Нанни закутала свою ножку и укачивала ее в такт долетавшим издалека звукам гармони.

— Бай, бай, милая, спи, спи, ноженька, на дворе темно.

— Да, на дворе давно темно, и спать, дети, давно пора, — улыбнулась Эльвира и стала укладывать девочку спать.

— Не знаешь, Эльвира, кто муж Хильды? — спросила Айно. — Любопытно бы узнать.

— Нет, не знаю, я не знаю даже Хильды. — И она взяла дочку на руки: — Спи!

За окном играла гармонь и радостно и тоскливо, как в тот памятный последний свой день отцовская четырехрядная…

— Спи, Нанни, мы уже большие.

— Зачем же вам непременно уходить из деревни сегодня? — прижимаясь к Лундстрему, спросила девушка.

Гармонист играл веселые пески, парни и девушки кружились в шумном хороводе, и пол ходил ходуном.

На лавках, установленных вдоль стен, теснились, вытирая пот, отдыхающие после танцев, раскуривали свои самодельные трубки партизаны, те, что посолиднее, и пожилые поселяне.