Молодцы головные, что поставили эти маяки.

Мы идем рядом с Каллио и подымаем лежащих и спящих на лыжах товарищей.

Это теперь наша забота, это поручил нам Легионер, и, может быть, поэтому-то нам меньше хочется спать. Так, шагая по льду, мы подняли семь человек, и странно: трое из них были из первой роты, которая давно уже прошла.

Надо было идти и следить, чтобы никто больше не падал.

Таким образом, мы шли позади всех, мы шли на костры, но костры стояли на своем месте, на другом конце озера.

Мы должны были пройти все озеро, чтобы добраться до спасительных маяков. Я перекинулся несколькими словами с Каллио, и слова эти звучали, как будто произнесенные чужими и незнакомыми людьми.

И все-таки это была чудесная февральская ночь; такую в городе не увидеть никому, никому не пережить.

Сияет высокая луна, стоят по берегам дремучие леса, скрипит под ногами снег.

Родина моя, Суоми, увижу ли я когда-нибудь тебя?

Скоро минет и эта ночь — длинная, но не бесконечная. С первым солнцем прибудем в советскую деревню, и тогда отдых.

Каллио бредет через силу, волоча за собою по снегу палки.

Он не опирается сейчас на них, куда уж там, лишь переставлять бы потертые ноги.

«Как дойду до деревни, сразу надо будет проколоть волдырь на пятке», — думается мне, и вдруг я явственно ощущаю, что ровное место кончилось, начинается подъем и лыжи идут медленно, грозя каждую секунду сорваться с ноги и пойти вниз.

Я открываю глаза и оглядываюсь: берега далеки. Но ощущение подъема все усиливается.

Тогда я схожу с лыж, проваливаясь выше коленей в снег, и щупаю руками, промеряю своей палкой — никакого подъема нет, все ровно, снег гладок, как зеркало: нелепый обман чувств!

Костры горят, не приближаясь…

Лениво иду на лыжах… Глаза слипаются.

И с закрытыми глазами, передвигая ногами, я думаю только об одном:

«Не спи, не спи, не смей засыпать!»

Так проходит минута, две, три, полчаса — вечность!